О насилии и биполярности человеческого разума. Franco Fasoli Jaz

О насилии и биполярности человеческого разума. Franco Fasoli Jaz

О насилии и биполярности человеческого разума. Franco Fasoli Jaz

27 февраля в Москве открылся IV Международный фестиваль вокальной музыки «Опера априори». На сцене Концертного зала имени Чайковского выступил знаменитый аргентинский контратенор Франко Фаджоли в сопровождении Московского камерного оркестра Musica Viva Александра Рудина, дирижер Максим Емельянычев.

Программу составляли исключительно произведения Джоаккино Россини. Конечно, информация, что в программу не вошли коронные для Фаджоли произведения барокко, с самого начала несколько огорчала, но и Россини, произведения которого составляли официальную часть вечера – одна из специализаций Фаджоли. Он выступал с ариями Россини на Зальцбургском фестивале в 2014 году, в 2016 выпустил диск Россини (с оркестром Armonia Atenea, дирижер Георге Петру) и в настоящее время совершает тур в поддержку диска.

Фаджоли в Москве ждали давно, петербуржцам повезло услышать феноменального контратенора несколько раньше – в 2014 году. Аудитория, собравшаяся на концерт, заметно отличалась и от среднестатистического филармонического концерта, и от «светско-гламурного» мероприятия: публика демократичная, но мужчин и женщин практически поровну, много 30-40-летних – редких гостей на подобных концертах.

Все-таки в России Фаджоли — это, прежде всего, интернет-звезда,

его ценит соответствующая публика, а отдельные оффлайновые меломаны, попавшие на концерт в силу обстоятельств, реально не знали, что им предстоит услышать. И разумеется, с первого номера испытали огромное потрясение, усиленное эффектом неожиданности. Но все же основная часть зала пришла осознанно и встретила своего кумира овацией еще перед тем, как он взял первую ноту.

Не навязывая никому своего мнения, скажу, что для меня Франко Фаджоли – лучший контратенор в мире. Можно любить Жарусски за неземной ангельский тембр, Ценчича – за куртуазность фиоритур и стойкие верхние ноты, Дэниэлса – за абсолют фразировки и обертоновую неповторимость, Синьковского – за интеллектуальность (не говоря уже о том, что в мире есть масса прекрасных меццо-сопрано). Но чтобы в одном человеке были все плюсы разом и ни одного минуса — трудно поверить, но это факт! При этом все-таки

Фаджоли — это нечто большее, чем просто совершенная машина для пения.

Талант артиста – сживаться с материалом и породившей его музыкальной эпохой, не теряя при этом собственный интерпретаторский подход.

Сам по себе голос Фаджоли описать сложно, его надо слушать, желательно не только в записи. Диапазон у голоса бескрайний, при этом нет не то что выраженных, а вообще каких бы то ни было межрегистровых мостов. В малой октаве Фаджоли поет чем-то вроде густого баритонального тенора, в первой (плюс-минус) – как меццо, а во второй – как колоратурное сопрано, но это не какие-то изолированные куски голоса, а один в другой перетекает абсолютно плавно. Особенно это заметно на пассажах-гаммах, где каждая нота строго чуть-чуть отличается от предыдущей, без малейших рывков и провалов.

Тембр — приятнейший на всем диапазоне, интонация и владение колоратурой — идеальные, дыхание — бесконечное.

Контратеноров иногда упрекают в резком белом звуке – к Фаджоли это не относится в принципе, он поет прикрытым округлым звуком и совсем не отказывается от вибрато, хотя может и регулировать его интенсивность, и полностью убирать при необходимости. Крайне верхние ноты он сужает и прикрывает достаточно сильно, в технике, близкой к Чечилии Бартоли (для россиниевской программы это, наверное, правильно, а вот в барокко было бы любопытно послушать, какой будет нота, если не скруглять, звуку дать лететь пошире и позвонче?)

Не по адресу и обычные для контратеноров обвинения в отсутствии объема и силы звука – немаленький зал Чайковского певец озвучил без усилий. Ну и конечно, личностный фактор на сольном концерте тоже важен.

Франко Фаджоли — обаятельный молодой человек, держится вроде бы просто, но магия личности — велика.

Зритель как вдыхает вместе с ним перед первой нотой, так и, затаив дыхание, следит за творящимся музыкальным шаманством, пока певец не отпустит.

Что касается выбора программы, исполнялись не только номера, вошедшие в вышеупомянутый диск. Однако вышел на сцену певец именно с первым треком своего альбома Россини – арией Сивена из редко исполняемой ранней оперы Россини «Деметрий и Полибий» «Pien di contento in seno» (I акт, сцена 2), а затем исполнил и еще одну арию из этой же оперы «Perdon ti chiedo, o padre» (II акт, сцена 3). Финал первого отделения – блестяще исполненные речитатив и каватина Малькольма Грэма из оперы «Дева озера» (1820) «Mura felici… Elena, oh tu che chiamo» (I акт, сцена 2). В этом же самом зале в 2012 году было концертное исполнение этой оперы, партия Малкольма была озвучена довольно неопрятным, громоздким меццо Сильвии Тро Сантафе, а теперь есть возможность, как говорится, почувствовать разницу – трактовка Фаджоли отличалась исключительным изяществом и музыкальностью.

Во втором отделении певец исполнил речитатив и каватину Танкреда из оперы «Танкред» (1813) «O sospirato lido… Dolci d’amor parole» (I акт, сцена 3) – опять же, почувствуйте разницу с певшей Танкреда в концертной версии Альберто Дзедды в 2014 году Патрисией Бардон, с ее тектоническими разломами между регистрами и резкими верхами.

Завершалась официальная программа речитативом и каватиной Арзаче из оперы «Семирамида» (1823) «Eccomi alfine in Babilonia… Ah, quel giorno ognor rammento» (I акт, сцена 2). Еще один трек с диска – арию из оперы «Эдуардо и Кристина» «La pietà che in sen serbate» Фаджоли спел на бис, и это был, как в тот момент показалось, самый прекрасный, самый свободный и эмоциональный номер.

А затем вдруг, в качестве второго биса, певец спел не Россини, а арию моцартовского Керубино «Voi che sapete» – концертный шлягер на все времена. Вроде бы ничего, принципиально расходящегося с традицией исполнения этого произведения, Фаджоли не сделал – но ария прозвучала совершенно непривычно, свежо, завораживающе прекрасно.

Отметим и высокий уровень работы оркестра Musica Viva и дирижера Максима Емельянычева.

В прошлом году они уже работали на «Опера Априори» на концерте другого контратенора Макса Эммануэля Ценчича, теперь не менее достойную работу сделали с Фаджоли. В качестве оркестровых номеров прозвучали увертюра к опере «Итальянка в Алжире» (1813) (интерпретированная Емельянычевым достаточно индивидуально, с известной мерой сдержанности, строгости и скрупулезности (поддержанной безупречным оркестром), интригующим пиано в начале и интересным развитием дальше) и увертюра к опере «Севильский цирюльник» (1813) (она понравилась меньше – в ней не было привычного блеска и театральности, скупая ученость этой музыке оказалась не к лицу, а идеально выверенный во всех остальных номерах баланс здесь вдруг дрогнул – и две трубы на фоне хрупкого камерного звучания все-таки заметно «торчали»).

Очаровательный камерный раритет – «Серенада для маленького ансамбля» (1823). Ее исполнили семь солистов оркестра – струнный квартет, флейта, гобой и английский рожок. И в довершение композиторского портрета Россини, был выбран виртуозный, как арии Фаджоли, номер – «Интродукция, тема и вариации для кларнета с оркестром», солист Валентин Урюпин. В его исполнении

концерт для духового инструмента прозвучал очень вокально, как будто спетый без слов голосом виртуоза фрагмент какой-то оперы.

Возвращаясь же к главному «виновнику торжества» хотелось бы сказать следующее. Какой вывод о феномене Франко Фаджоли можно сделать по итогам московского концерта? Можно списать все на исключительный вокальный дар лично этого человека. Была же певица Има Сумак с разработанным мужским диапазоном в плюс к собственному колоратурному сопрано, феномен которой так и не был объяснен. Почему бы не быть теперь феномену наоборот, тем более что Сумак тоже южноамериканка, близко-соседнего с Фаджоли этноса, с определенной генетической близостью.

Можно, напротив, трактовать появление Фаджоли как результат, выражаясь марксистской терминологией, количественно-качественного скачка. Появившиеся во второй половине контратенора учились, развивались, расширяли границы репертуара, работали над повышением мастерства, отвоевывали рынок, их становилось все больше, между ними тоже появилась конкуренция и, как результат, количество должно было рано или поздно перейти в качество.

Появившийся идеально вышколенный контратенор подтверждает факт этого перехода.

Проверить, какое из объяснений правильное, очень просто – надо лишь подождать пару-тройку лет. Если вслед за Фаджоли появятся и другие, не худшие – верно количественно-качественное объяснение. Если не появятся – верна версия об уникальности.

Впрочем, для тех, кто был на концерте, Фаджоли в любом случае останется в памяти как исключительный и неповторимый артист.

Фото: Ира Полярная / Опера априори

На правах рекламы:
Многие певцы нуждаются в подзвучке. Для усиления голоса вовсе не требуются платить много денег — можно купить и недорогие микрофоны . Вас приятно удивят цены на качественные радиомикрофоны, которые можно купить в интернет-магазине «Синтез Аудио».

Форум Нейролептик.ру — консультации психиатра онлайн, отзывы о препаратах

Франко Базалья и его знаменитый Закон 180/78

Sergeev 21 Ноя 2008

Франко Базалья (итал. Franco Basaglia) (11 марта 1924, Венеция — 29 августа 1980, Венеция) — итальянский психиатр. Прилагал усилия к реформированию системы психиатрии в Италии, её деинституционализации.

Читать еще:  Les Petites Reines. Ludovic Glatard

В годы войны Базалья участвовал в партизанском движении. В 1949 году получил медицинскую степень в Университете Падуи; его интересовала феноменология, он изучал труды Сартра, Мерло-Понти, Гуссерля, Хайдеггера, анализировал работы критиков психиатрии, в том числе Фуко и Гофмана. Женился на Франке Онгаро (Franca Ongaro), единомышленнице и соратнице в последующих реформах, позднее ставшей депутатом парламента. В 1961 году оставил клиническую практику в университете и возглавил психиатрическую клинику в Гориции, намереваясь радикально изменить сложившиеся условия.

Получив назначение на должность директора психиатрической больницы в городке Гориция близ Триеста и столкнувшись с плачевными условиями содержания душевнобольных в 1961 году, Базалья решительно отверг идею возможной реформы лечебницы по принципу «секторизации» или «терапевтических общин» и обратился к практике, порывавшей со всеми институциональными механизмами, которые угрожали бы восстановлением отторжения, отрыва от социальной жизни тех, кто имеет дело с психиатрией. «Наше дело, — говорил Базалья, — может быть продолжено только в негативном направлении, подразумевающем деструкцию и преодоление, которые, не ограничиваясь рамками принудительно-пенитенциарной системы психиатрических институтов…, распространялись бы также на насилие и исключение, свойственные всей социально-политической системе…[1] Чистая власть врача возрастает столь же головокружительно, сколь ослабевает власть больного, который в силу одного того, что он госпитализирован, становится бесправным гражданином, отданным на откуп врачу и его санитарам, которые могут делать с ним всё, что хотят, без опасений быть призванными к ответу»[2]. В 1969 году Базалья переезжает работать в Парму, в 1973 — в Триест. В 1977 году объявляет о закрытии психиатрической клиники в Триесте с переходом к новой терапевтической модели, направленной на возвращение больных в лоно общества. В 1979 году возглавил психиатрическую службу региона Лацио. В 1980 году скоропостижно скончался от рака.

«Закон 180/78» или «Закон Базальи», принятый 13 мая 1978 года, воплощал в масштабах страны меры по изменению подхода к лечению, испытанные Базалья с соратниками в городе Триест [ 3 ]. В шестидесятых годах психиатрическая помощь в Италии оказывалась, главным образом, в психиатрических больницах, которые в то время назывались лечебницами, как указывалась в первом базовом Законе, принятом в 1904 году. Ликвидация психиатрических больниц формально началась с принятием Закона 180, вступившим в действие в мае 1978 года. В рамках Закона принудительное лечение рассматривалось лишь как исключительная мера, что привело к развитию по всей стране сети Общественных центров психического здоровья, предлагающих альтернативные способы работы с людьми, имеющими инвалидность по психическому заболеванию, внутри общества.
Фактически процесс деинституционализации начался ранее 1978 года в итальянских психиатрических больницах, директором которых был Франко Базалья, а именно в Триесте, Гориции и Ареццо. Опыт, полученный в этих различных больницах, показал, что:
1) психиатрические отделения могут функционировать в режиме открытых дверей и
2) организационные меры, не допускающие насилия, — даже если они действуют в рамках учреждения — могут приносить весьма положительные результаты [4]. Последний вывод заключался в том, что
3) можно закрыть психиатрические больницы и проводить лечение людей, имеющих проблемы с психическим здоровьем, внутри общества. Непосредственные практические результаты выражались как в сокращении случаев принудительного лечения, так и в тенденции к сокращению у пациентов рецидивов болезни.

Режим «открытых дверей» Базальи поразительно повлиял на чувства и отношения пациентов с окружающей социальной средой и теми, кому надлежало оказывать им помощь. Другими словами, стационарный больной, проведший в больнице долгое время, начал «открывать для себя свое право жить человеческой жизнью» [5]. Закрытие психиатрических больниц в Италии явилось основой создания внутри общества современных служб для оказания людям с тяжелым психическим расстройством помощи, не предусматривающей их изоляцию в психиатрических учреждениях.

Закон четко регламентировал санитарный, гигиенический, дисциплинарный режим в психиатрических клиниках, ограничивал применение негуманных методов лечения — электрошока, сильнодействующих психотропных препаратов и других — и, фактически, производил революцию в отношениях между врачами, пациентами и окружающей социальной средой. В 2000 году был закрыт последний психиатрический стационар в Риме, и теперь Италия — единственная страна в мире, где нет психиатрических больниц. Люди с психическими расстройствами не подвергаются принудительной изоляции и госпитализируются в обычные терапевтические отделения, где лечатся вместе с соматическими больными, что исключает все возможности для жестокого отношения к ним и злоупотреблений своим положением со стороны врачей, а также предотвращает их социальную стигматизацию, дискриминацию и дезадаптацию в дальнейшем.

Среди основных целей Закона 180/78 было создание децентрализованной общественной службы, занимающейся профилактикой психических расстройств, лечением и реабилитацией психически больных и развитием комплексной помощи, особенно через службы, не входящие в систему больничных учреждений. Закон 180/78 фактически смог внести существенное изменение в то, каким образом оказывается психиатрическая помощь. Акцент сместился с защиты общества в сторону большего соответствия потребностям пациентов, которым оказывает помощь общественная служба. Новые госпитализации в психиатрические больницы старого образца постепенно сокращались. Через два года после принятия закона требовалось начать постепенно сокращать повторные госпитализации. Никого не возращали в общество насильно [ 6 ].

С момента принятия Закона 180 в 1978 году Итальянское законодательство о психиатрической помощи вызвало бурную дискуссию, в ходе которой оценивались его положительные стороны и критиковались отрицательные, а также обсуждались социально-политические аспекты. Но в международной дискуссии никогда не поднимался вопрос о том, что было сделано в рамках Закона 180 для того, чтобы облегчить участь психически больных людей, которые совершают преступления. Итальянский опыт демонстрирует, каким образом в случае, когда нельзя предложить никаких подходящих решений, можно обойти трудные вопросы. Итальянское законодательство делит психиатрическую помощь на два вида: в качестве кредита доверия оно предоставляет законопослушным лицам, страдающим психическими расстройствами, право отказаться от лечения и делает невозможными все дальнейшие госпитализации таких психически больных пациентов; в то же самое время оно позволяет помещать психически больных людей, нарушающих закон, в специализированные учреждения по приговору к тюремному заключению с нефиксированным сроком, в результате чего они лишаются всех гражданских прав [ 7 ]. Несмотря на несколько попыток отмены закона, он до сих пор остается важной частью Итальянского законодательства о психиатрической помощи. В 2008 году отметили 30-летний юбилей Закона Базальи.

Глобальное политическое прогнозирование (2 стр.)

Сегодня мы стоим перед угрозой утраты единой общечеловеческой перспективы, раскола человеческого рода на приспособленную культурную расу («золотой миллиард») и неприспособленную, к которой, как оказалось, принадлежит большинство населения планеты. Этот раскол мира уже сейчас работает как быстродействующий механизм разрушения нашей планетарной цивилизации, ведущий от отношений солидарности и доверия к безжалостному социал-дарвинистскому отбору, войне всех против всех, вездесущей подозрительности.

На такой основе человечество не сможет долго продержаться. Требуется смена самой парадигмы отношений между Западом и Востоком, Севером и Югом, Морем и Континентом, «полюсами роста» и обездоленной периферией. Таким образом, вопрос о качественно ином будущем — это не очередная утопия, а жизненная необходимость, ибо в настоящем, как оно сегодня сложилось, нам по всей видимости не дано долго пребывать, даже если некоторых оно и устраивает.

И здесь уже возникают методологические вопросы, связанные с открытием путей в качественно иное будущее. Вопросы эти можно свести к двум: кто именно открывает качественно иное будущее и с помощью каких средств и процедур?

Современная секуляризированная общественная мысль приучила нас к тому, что первооткрывателями выступают наиболее развитые страны, указующие менее развитым их завтрашний день. Но сегодня, когда мировой авангард все более откровенно заявляет, что у него свое будущее, куда менее приспособленным и достойным вряд ли суждено попасть, мы имеем явную поломку самого механизма модернизации, связанного с мессианистской деятельностью тех или иных авангардных групп. Счастливое меньшинство явно склоняется к тому, чтобы приватизировать будущее, вместо того, чтобы сделать его всеобщим достоянием.

В этих условиях прогностическое творчество вынуждено пересмотреть парадигму модерна и вернуться к старому христианскому парадоксу: к той мысли, что не господа мира сего, не развитые и приспособленные являются первооткрывателями человеческой перспективы, а «нищие духом». Господа мира как нельзя лучше устроились в настоящем; им выгоден «конец истории», сохранение сложившегося статус-кво на вечные времена. Открытие качественно иного будущего тем самым выпадает на долю пасынков прогресса, не нашедших себе место в настоящем. Прорыв в новое историческое измерение совершается тем особым типом сознания, которое характеризуется сочетанием социального пессимизма (относительно качеств и возможностей настоящего) и исторического оптимизма. Такое сочетание сродни библейскому «веселию на дне отчаяния».

Читать еще:  Erik Olsen. Художник маслом

В противоположность этому прочно обосновавшиеся в настоящем господа мира сего сочетают социальный оптимизм с историческим пессимизмом: они явно предпочитают настоящее и опасаются губительного для них «реванша истории». Отсюда и возникла новейшая цензура модерна на долгосрочное историческое воображение, заклейменное как утопический радикализм. В этом смысле прогнозирование качественно иного будущего явно становится гонимым научно-интеллектуальным жанром, взятым на подозрение идеологами и адептами модерна.

Современная теория модернизации явно не сводит концы с концами. С одной стороны, она трактует исторический процесс как «догоняющее развитие» — приобщение отсталой периферии к уже сложившемуся эталону, воплощенному Западом; с другой стороны, она же обосновывает бесперспективность догоняющего пути, ссылаясь на экологические «пределы роста» и препятствия, связанные с традиционным менталитетом. В этих условиях долгосрочная прогностическая теория вынуждена искать себе опору в иных традициях и интенциях культуры, не связанных с обслуживанием текущих нужд модерна.

Укажем на две таких опоры. Во-первых, это нравственное сознание, которое не связывает свои оценки и вердикты с показателями, относящимися к сравнительному анализу стартовых условий, соотношения сил, экономического и политического потенциала. Нравственное сознание судит людей независимо от их места на шкале успеха. И человечество вряд ли продержалось бы на планете несколько миллионов лет, если бы суждения нравственного сознания никак не соотносились с ходом исторического процесса, не содержали в себе реального прогностического потенциала, касающегося судеб тех или иных порядков, учреждений и систем.

Нравственное сознание, вместо того чтобы говорить «горе побежденным!», говорит «горе победителям!». Но разве не то же самое говорит и история, рано или поздно наказующая победителей за излишнюю самонадеянность и бесцеремонность?

Во-вторых, это новая научная картина мира, в которой прежнему, классическому детерминизму пришлось существенно потесниться. Классический детерминизм не столько открывал качественно иное будущее, сколько в будущем разглядывал черты настоящего (сложившиеся тенденции и стартовые условия как точка отсчета). Словом, он вел прямую нить из прошлого в будущее. Но новейшая постклассическая наука рвет эту нить с помощью таких концептов как нелинейность, неопределенность, бифуркации, стохастичность.

Как пишет академик Н. Моисеев, «вполне детерминированные процессы (алгоритмы) способны воспроизводить (порождать) процессы, обладающие всеми свойствами процессов вероятностной природы. Это обстоятельство является уже эмпирическим обобщением. Оно имеет очень глубокий смысл и. может существенно расширить наше представление о сущности самого фундаментального понятия любого научного знания — принципа причинности» < Моисеев Н. Н. Современный рационализм. М.: МГВПКОКС, 1995. С. 66. >.

Таким образом причинность в современной постклассической науке существенно поменяла свою интенцию: вместо того, чтобы попустительствовать прошлому в его посягательствах на будущее, как это делал классический детерминизм, она дает шанс будущему как иному. Но тем самым она по-своему реабилитирует нравственный разум, который своими средствами осуществляет процедуру открытия качественно иного — вопреки конъюнктурному прагматическому разуму, ориентированному на статус-кво. Словом, если прежняя классическая прогностика в основном отслеживала тенденции, то новая, постклассическая видит свою задачу в том, чтобы предвосхищать альтернативы.

Обозначим основные методологические презумпции глобального политического прогнозирования:

— принцип неопределенности будущего, который соответствует новой научной картине мира, связанной с критикой классического детерминизма и открытием стохастических процессов;

— понятие бифуркации — раздвоения течения тех или иных процессов, достигших определенной критической величины, после которой однозначная зависимость между прошлым и будущим состояниями системы теряется;

— принцип дискретности пространства-времени, означающий, что в точках бифуркации образуются предпосылки качественно новых состояний, дающих качественно иное будущее. Это предполагает, что механические экстраполяции имеющихся тенденций некорректны и не могут служить основанием для долгосрочного прогноза.

Необходимо отметить, что синтетический подход к глобальному прогнозированию обеспечивает именно политическая наука. Это не только соответствует научным представлениям о человеке как существе политическом, решающем проблемы своего существования в полисе, но и самому существу политики как сфере, где принимаются наиболее важные решения проблем общественного бытия. Ни одна сфера не может сравниться с политикой по охвату, глубине и силе своего воздействия на человеческое существование. Вот почему прогнозируя политическую эволюцию общества, формирование новых политических институтов и технологий, мы действительно открываем общую картину человеческого будущего.

Если политическое прогнозирование является процедурой открытия новых форм человеческого существования, организации и самоорганизации отдельных обществ, то глобальное политическое прогнозирование является процедурой открытия качественно новых состояний современного взаимосвязанного мира в целом.

Центральной проблемой глобального политического прогнозирования является уже отмеченный нами феномен глобальной власти. Приоритеты глобальной власти могут не совпадать с приоритетами народов, если последние лишены необходимых рычагов контроля и влияния. Трагический опыт тоталитарных диктатур показал человечеству, что нет ничего опаснее бесконтрольной власти, опирающейся не на закон, а на угрозу применения насилия. Нам необходимо осознать, что глобальная власть так же способна быть тоталитарной, закону предпочитающей прямое насилие. Излишне говорить о том, что тоталитарное вырождение глобальной власти может стать несравненно большим вызовом человечеству, чем тоталитаризм, ранее проявляющийся на национальном и региональном уровне.

Глобальная власть представляет собой новую политическую технологию небывалой силы. И в отношении нее должен действовать общий принцип, касающийся современных технологий: чем выше их мощь и, соответственно, опасность деструктивного использования, тем более надежных и всеобъемлющих форм экспертизы и контроля они требуют. Гуманистическая экспертиза и надежный демократический контроль — вот тот ответ, которого требует нынешний вызов глобальной власти. Сегодня она подступает к нам в виде доктрины так называемого однополярного мира, за которой стоят глобальные амбиции единственной сверхдержавы. Перед глобальным политическим прогнозированием в этой связи возникает несколько задач.

Во-первых, оценить возможные будущие пертурбации, связанные с экспансией сверхдержавы, пытающейся создать управляемый ею мир. В прошлом гегемонистские попытки такого рода как правило приводили к образованию противодействующих коалиций более слабых держав и восстановлению утерянного равновесия. Это вписывалось в известную диалектику вызов — ответ. Возможно ли повторение такой модели в будущем? Какие формы ответа можно ожидать: новая биполярность, устойчивый полицентризм или неостановимый хаос?

Барочные страсти

Почему вы решили стать контратенором?

Франко Фаджоли: До того момента, пока я вдруг осознал, что могу петь высоким голосом, я долгое время пел в хоре и этот незабываемый опыт очень сильно повлиял. В хоре я пел сопрано. После того как мой голос мутировал, я продолжил петь в высоком регистре с той лишь разницей, что теперь для меня это превратилось в своего рода шутку, развлечение. Мне было лет восемнадцать, когда я зашел в магазин, чтобы найти запись кантаты Stabat mater Перголези, которую мы разучивали в хоре. Мне захотелось узнать, как эта музыка должна звучать в идеале, я схватил первый попавшийся диск. Послушав запись, мне показалось странным звучание низкого голоса — альта, и каково было мое изумление, когда я, заглянув в буклетик этого диска, обнаружил, что вместе с сопрано Эммой Киркби там поет вовсе не женщина, а. мужчина, которым был знаменитый Джеймс Боумэн, подписанный как «контратенор». И тут до меня дошло, что и я могу так называться, что мои «шуточные» подражания сопрано определяются именно этим словом. Так я сам открыл в себе возможность стать контратенором.

А в семье есть музыканты?

Франко Фаджоли: Профессиональных музыкантов нет, если не считать бабушку, учительницу музыки в обычной школе. Но свою семью я могу назвать музыкальной, мы все любили слушать музыку, мама очень красиво пела. В 11 лет я, продолжив выступать в хоре, отправился в музыкальную школу учиться играть на фортепиано.

Как о кастратах когда-то, так и о контратенорах сегодня существует немало мифов. Кажется, что сегодня контратеноров учат какие-то магические люди из далекого прошлого, которых специально вызывают на спиритических сеансах.

Франко Фаджоли: Нет, все проще. Меня, например, учила Аннелиз Сковманд, которая никогда до этого не занималась с контратенорами, но согласилась со мной, сказав, что будет учить так, как знает, а знала она ни много ни мало технику знаменитого бельканто. А вторым учителем был баритон Рикардо Йост, который, услышав мой голос, сказал, что мне надо петь Россини. Как показало будущее, все это мне пригодилось. И если сегодня вы спросите, кто мой любимый композитор, я отвечу, что особые чувства у меня именно к Россини, которого, кстати, я недавно исполнял на фестивале в Зальцбурге.

Читать еще:  Roman Sakovich. До и после

Но в Европе вы производите сенсации как виртуозный исполнитель никому не подвластных, умопомрачительных «пиротехнических» арий именно в барочных операх.

Франко Фаджоли: Это правда, с Генделем у меня особые отношения, равно как нравится мне и Моцарт, композитор уже другой эпохи. Не скрою, мне легко даются стремительные пассажи в верхнем регистре, моему голосу там комфортно, и я счастлив, когда у меня все отлично получается.

Насколько правдоподобно современные контратеноры воссоздают легендарное искусство кастратов, звезд оперной эстрады XVII-XVIII веков, сводивших с ума публику своим неземным пением?

Франко Фаджоли: Если честно, барочная опера — это своего рода иллюзия, мы не знаем, как это было на самом деле. Иллюзия эта хороша тем, что требует от зрителей большой игры воображения. Я, например, участвовал в постановке, насквозь сотканной из жестов — было интересно и сложно одновременно. Если спуститься с неба на землю, то не устану повторять, что и несколько столетий назад, и сегодня контратеноры пользовались разными вокальными школами. Важно и другое. Во времена Генделя существовали не только кастраты, но и контратеноры. Кастратов задействовали исключительно в итальянской опере, музыке неаполитанского барокко, а контратеноров, в частности, Гендель приглашал к участию в своих английских ораториях, а также к исполнению церковной музыки. Сегодня происходит примерно то же самое — все пользуются разными школами пения. Моя школа — школа итальянского бельканто. И да: я — не кастрат. И слава богу, что безвозвратно ушли в прошлое эти бесчеловечные чудовищные операции.

Вы привозите программу арий Николо Порпоры, о котором говорили, будто ему, как никому другому, под силу написать несколько нот, способных исторгнуть слезы.

Франко Фаджоли: Да, музыку Порпоры пели такие знаменитые кастраты, как Сенезино, Фаринелли, Каффарелли. И одной из главных причин тому было то, что Порпора был выдающимся учителем пения, величайшим знатоком возможностей человеческого голоса, которые учитывал, когда писал свою музыку.

Форум Нейролептик.ру — консультации психиатра онлайн, отзывы о препаратах

Франко Базалья и его знаменитый Закон 180/78

Sergeev 21 Ноя 2008

Франко Базалья (итал. Franco Basaglia) (11 марта 1924, Венеция — 29 августа 1980, Венеция) — итальянский психиатр. Прилагал усилия к реформированию системы психиатрии в Италии, её деинституционализации.

В годы войны Базалья участвовал в партизанском движении. В 1949 году получил медицинскую степень в Университете Падуи; его интересовала феноменология, он изучал труды Сартра, Мерло-Понти, Гуссерля, Хайдеггера, анализировал работы критиков психиатрии, в том числе Фуко и Гофмана. Женился на Франке Онгаро (Franca Ongaro), единомышленнице и соратнице в последующих реформах, позднее ставшей депутатом парламента. В 1961 году оставил клиническую практику в университете и возглавил психиатрическую клинику в Гориции, намереваясь радикально изменить сложившиеся условия.

Получив назначение на должность директора психиатрической больницы в городке Гориция близ Триеста и столкнувшись с плачевными условиями содержания душевнобольных в 1961 году, Базалья решительно отверг идею возможной реформы лечебницы по принципу «секторизации» или «терапевтических общин» и обратился к практике, порывавшей со всеми институциональными механизмами, которые угрожали бы восстановлением отторжения, отрыва от социальной жизни тех, кто имеет дело с психиатрией. «Наше дело, — говорил Базалья, — может быть продолжено только в негативном направлении, подразумевающем деструкцию и преодоление, которые, не ограничиваясь рамками принудительно-пенитенциарной системы психиатрических институтов…, распространялись бы также на насилие и исключение, свойственные всей социально-политической системе…[1] Чистая власть врача возрастает столь же головокружительно, сколь ослабевает власть больного, который в силу одного того, что он госпитализирован, становится бесправным гражданином, отданным на откуп врачу и его санитарам, которые могут делать с ним всё, что хотят, без опасений быть призванными к ответу»[2]. В 1969 году Базалья переезжает работать в Парму, в 1973 — в Триест. В 1977 году объявляет о закрытии психиатрической клиники в Триесте с переходом к новой терапевтической модели, направленной на возвращение больных в лоно общества. В 1979 году возглавил психиатрическую службу региона Лацио. В 1980 году скоропостижно скончался от рака.

«Закон 180/78» или «Закон Базальи», принятый 13 мая 1978 года, воплощал в масштабах страны меры по изменению подхода к лечению, испытанные Базалья с соратниками в городе Триест [ 3 ]. В шестидесятых годах психиатрическая помощь в Италии оказывалась, главным образом, в психиатрических больницах, которые в то время назывались лечебницами, как указывалась в первом базовом Законе, принятом в 1904 году. Ликвидация психиатрических больниц формально началась с принятием Закона 180, вступившим в действие в мае 1978 года. В рамках Закона принудительное лечение рассматривалось лишь как исключительная мера, что привело к развитию по всей стране сети Общественных центров психического здоровья, предлагающих альтернативные способы работы с людьми, имеющими инвалидность по психическому заболеванию, внутри общества.
Фактически процесс деинституционализации начался ранее 1978 года в итальянских психиатрических больницах, директором которых был Франко Базалья, а именно в Триесте, Гориции и Ареццо. Опыт, полученный в этих различных больницах, показал, что:
1) психиатрические отделения могут функционировать в режиме открытых дверей и
2) организационные меры, не допускающие насилия, — даже если они действуют в рамках учреждения — могут приносить весьма положительные результаты [4]. Последний вывод заключался в том, что
3) можно закрыть психиатрические больницы и проводить лечение людей, имеющих проблемы с психическим здоровьем, внутри общества. Непосредственные практические результаты выражались как в сокращении случаев принудительного лечения, так и в тенденции к сокращению у пациентов рецидивов болезни.

Режим «открытых дверей» Базальи поразительно повлиял на чувства и отношения пациентов с окружающей социальной средой и теми, кому надлежало оказывать им помощь. Другими словами, стационарный больной, проведший в больнице долгое время, начал «открывать для себя свое право жить человеческой жизнью» [5]. Закрытие психиатрических больниц в Италии явилось основой создания внутри общества современных служб для оказания людям с тяжелым психическим расстройством помощи, не предусматривающей их изоляцию в психиатрических учреждениях.

Закон четко регламентировал санитарный, гигиенический, дисциплинарный режим в психиатрических клиниках, ограничивал применение негуманных методов лечения — электрошока, сильнодействующих психотропных препаратов и других — и, фактически, производил революцию в отношениях между врачами, пациентами и окружающей социальной средой. В 2000 году был закрыт последний психиатрический стационар в Риме, и теперь Италия — единственная страна в мире, где нет психиатрических больниц. Люди с психическими расстройствами не подвергаются принудительной изоляции и госпитализируются в обычные терапевтические отделения, где лечатся вместе с соматическими больными, что исключает все возможности для жестокого отношения к ним и злоупотреблений своим положением со стороны врачей, а также предотвращает их социальную стигматизацию, дискриминацию и дезадаптацию в дальнейшем.

Среди основных целей Закона 180/78 было создание децентрализованной общественной службы, занимающейся профилактикой психических расстройств, лечением и реабилитацией психически больных и развитием комплексной помощи, особенно через службы, не входящие в систему больничных учреждений. Закон 180/78 фактически смог внести существенное изменение в то, каким образом оказывается психиатрическая помощь. Акцент сместился с защиты общества в сторону большего соответствия потребностям пациентов, которым оказывает помощь общественная служба. Новые госпитализации в психиатрические больницы старого образца постепенно сокращались. Через два года после принятия закона требовалось начать постепенно сокращать повторные госпитализации. Никого не возращали в общество насильно [ 6 ].

С момента принятия Закона 180 в 1978 году Итальянское законодательство о психиатрической помощи вызвало бурную дискуссию, в ходе которой оценивались его положительные стороны и критиковались отрицательные, а также обсуждались социально-политические аспекты. Но в международной дискуссии никогда не поднимался вопрос о том, что было сделано в рамках Закона 180 для того, чтобы облегчить участь психически больных людей, которые совершают преступления. Итальянский опыт демонстрирует, каким образом в случае, когда нельзя предложить никаких подходящих решений, можно обойти трудные вопросы. Итальянское законодательство делит психиатрическую помощь на два вида: в качестве кредита доверия оно предоставляет законопослушным лицам, страдающим психическими расстройствами, право отказаться от лечения и делает невозможными все дальнейшие госпитализации таких психически больных пациентов; в то же самое время оно позволяет помещать психически больных людей, нарушающих закон, в специализированные учреждения по приговору к тюремному заключению с нефиксированным сроком, в результате чего они лишаются всех гражданских прав [ 7 ]. Несмотря на несколько попыток отмены закона, он до сих пор остается важной частью Итальянского законодательства о психиатрической помощи. В 2008 году отметили 30-летний юбилей Закона Базальи.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector