Omri Koresh. Современный цифровой художник

Omri Koresh. Современный цифровой художник

Художник Omri Koresh

Жалко Алису. Все детство пролежать овощем, а потом выйти, и все равно остаться сумасшедшей.

Еще и грохнуть своего психиатра по пути.

Там щупальца под одеялом?

У девочки диагностировали ВСД, везут в больницу, а это она фотку в инст запостила 😀

Художник Игорь Шилкин

Первый снег

Автор: Peijin Yang

Отличная работа

Автор Ксения Истомина

Прекрасный вид

Лис путешественник

Ужас с небес

Пятничное моё

Мои рисунки. Шариковая ручка, маркер

Хочу как старые мастера!

Процесс с фото — как я погружаюсь в прошлые эпохи. Холст, масло и немножко магии)

Простите за качество фото, делала давно и фоткала на калькулятор))

Вопрос из «Что? Где? Когда?» про живопись, или проверьте свою смекалочку

Недавно смотрел «Что? Где? Когда?», и там был интересный вопрос про конференцию в Мадриде и картины Диего Веласкеса и Иоахима Патинира. Вообще люблю вопросы про живопись, сразу чувствую себя знатоком, и моя дама сердца называет меня очень умным. Это она еще не знает, что я смотрю с ней по второму разу))

Так вот, там был вопрос. Уважаемые читатели поста, в декабре прошлого года в Мадриде прошла одна конференция. Чтобы привлечь внимание к теме этой конференции, организаторы сделали плакаты, взяв за основу несколько картин, но внесли в них изменения.

В частности у этих картин изменения были прямо противоположные.

Иоахим Патинир – «Переправа через Стикс» и Диего Веласкес – «Конный портрет Филиппа IV»

Внимание, вопрос (звук гонга, конечно же): какой проблеме была посвящена эта конференция?

Ответ будет в конце поста, не подсматривайте. Можете не глядя прокрутить в комментарии и закинуть свою версию))

А пока вы думаете, давайте я немного расскажу про первую картину, уж больно она интересная.

Иоахим Патинир – «Переправа через Стикс», 1520-е

Патинир считается одним из основоположников нового европейского пейзажа, когда задний фон и природа преобладают над главными героями. Для 16 века с его религиозным искусством это было точно в новинку.

Но все же Патинир не создавал самостоятельные пейзажи. Вот и тут перемешались мифы и Страшный суд: река Стикс проходит границей между адом и раем, лодочник Харон везет своего пассажира делать выбор.

Ангел показывает правильную дорогу, но пассажир уже сделал выбор — в аду веселее:

Слева находится райский источник и вообще сплошная благодать, гуляют праведники и ангелы (вон один указывает ребятам путь).

Справа же кромешный ад и привет от Босха: Цербер охраняет ворота, в замке идут всякие непотребства, а справа внизу – маленькая обезьянка. Кстати, тут она символ дьявола)

В аду своя атмосфера. Вход охраняет Цербер, одновременно похожий на собаку и крысу:

И как мы видим, пассажир сделал не самый грамотный выбор – персонаж смотрит на адское зарево и собирается присоединиться. Не очень умный ход, правда?

Ну что же, хватит держать интригу, пришло время ответов, возвращаемся к нашей игре!

Итак, ваша версия принята. Теперь, внимание, правильный ответ. Ну, гонг же))

Посмотрите: в оригинале герой одной картины плывёт по реке, а второй скачет по суше. А вот в новом варианте все наоборот – на одной картине пересохла река, а на другой – наводнение. Конференция была посвящена проблеме изменения климата!

Вот такие плакаты подготовили WWF и музей в Прадо:

Амро Ашри (Amro Ashry) — молодой и талантливый цифровой художник и графический дизайнер. Родился 27 сентября 1987 года. В свои годы он создаёт по-настоящему красивые и качественные изображения, используя для этого цифровые технологии и компьютерные программы. Его любовь к искусству сопровождала его начиная с раннего возраста. Амро Ашрай любит изменять художественные стили время от времени, но вдохновением для его творчества всегда была женская красота.

Похожие картины

Женская красота, Современные художники

Городской пейзаж, Женская красота, Женский портрет

Женская красота, Женский портрет, Современные художники

Чем озабочено современное искусство Кореи?

В галерее RuArts открылась выставка Identity. Показывают современное искусство Кореи — Южной, естественно, но от этого не менее загадочной для российского зрителя. Time Out отправился на выставку и узнал, что волнует корейских художников.

Глобализация и консюмеризм

Юн Чжон Ми, «Голубое и розовое». Итан и его голубые вещи, 2006

Всех пришедших на выставку встречают яркие квадратики художницы Юн Чжон Ми. Издалека они походят на абстракции, но на самом деле это снимки живописных развалов: рюкзаки, куклы, посуда, расчески, среди которых теряются фигуры детей. На синих фото — мальчики, на розовых — девочки. Художница документирует гендерное разделение по «цветовому признаку» и одновременно размышляет об издержках эпохи потребления — консюмеризм уже в детстве вмешивается в наши попытки организовать собственное пространство, защищенное Суперменами и Барби.

Читать еще:  Pedro Campos

Игры с формой

Йи Хван Квон, «Балетный класс», 2016

Следом за снимками Ми нам в буквальном смысле кружат голову скульптуры Йи Хван Квона. Художник настолько деформирует традиционные пропорции человеческого тела, что на секунду перестаешь ориентироваться в пространстве. Его девочка и прохожий будто сплюснуты багом компьютерного экрана — только в формате 3D. Художник играет с формой вполне в духе цифровой эпохи и призывает нас поразмыслить, насколько реально то, с чем мы сталкиваемся каждый день — например, на экране смартфона.

Заветы Малевича

На втором этаже разместились скромные по вычурным корейским меркам работы — несколько абстракций Тэ Хёк Кима. Сначала рисунки кажутся прочерченными на холсте — на деле они созданы из лески и силикона. Тэ уходит от образности и стремиться к идеальной форме, в которой нет места небрежности. Звучит немного бездушно, но выглядит эстетично.

Космический мусор

Пак Хён Су, «Circle-B16», 2016

Есть на выставке и еще один абстракционист — повеселее. Пак Хён Су изображает разноцветные круги, зависшие в полутьме. Их покрывают россыпи маленьких элементов, похожих на порванную в приступе ярости картинку или взорвавшийся пазл с котиками. Можно любоваться исключительно формой и цветом, но можно углядеть и вполне конкретные космические пейзажи — уж больно круги походят на планеты, парящие в ошметках космического мусора.

Прошлое и настоящее

У Чжон Иль, «Женщина Династии Чосон», 2012

Взгляд У Чжон Иля уже лет 10 устремлен в прошлое, что необычно для современного художника. Кореец работает над проектом, вдохновленным эпохой династии Чосон. Впрочем, техника вполне современная — художник снимает моделей в исторических образах, а затем выкладывает масштабные черно-белые снимки разноцветными камнями, скрупулезно возвращая краски жизни поблекшей истории.

Выставка Identity. Галерея RuArts, 1-й Зачатьевский пер. 10
До 28 января 2017

Художник Рашид Араин: «Минимализм давно закончился»

— Чувствуете ли вы, что мир, за который вы боролись, наступил? Шарджская биеннале стала не менее авторитетной, чем в Венеции. Мир искусства признает, что есть много центров. Карьера художников как будто бы не зависит от их цвета кожи.

— Да, он стал лучше, чем был много лет назад. Но в то же самое время многие вещи не стали лучше. Посмотрите, что происходит на Ближнем Востоке. Что случилось с Россией — после развала Советского Союза. Прежде Россия боролась с империализмом, а что теперь? Так что да, с одной стороны, все намного лучше, но с другой стороны, с точки зрения политики все сильно ухудшилось.

— Многие неевропейские режиссеры — Карвай, Ким Ки Дук и другие — начинают с фильмов про конфликты и жестокость, а к старости смягчаются и снимают фильмы про любовь. С художниками дело обстоит иначе: те, кто выбирает себе дорогу активизма, идут по ней до самой старости. Как вы думаете, почему так?

— Даже не знаю, непростой вопрос. В кино, наверное, существует разница между твоей готовностью идти на компромисс и политической позицией. Мало кто изначально считает, что расизм и империализм — это хорошо. Но система просит тебя согласиться с этим, и если ты соглашаешься, то она тебя отблагодарит — примет и превознесет. Тогда эти деятели культуры говорят, что они часть этой системы и этой культуры.

— А вы сами себя как чувствуете? Как вы изменились за эти годы? Чувствуете ли современным классиком?

— Да ну что вы, какой из меня маэстро. Я самый обычный человек. У меня такое же воображение, как у всех, а у всех — такие же возможности делать то, что делал я. Но поскольку система подавляет людей, то они не то чтобы в полной мере воплощают то, что есть у них в воображении. Система велит людям следовать системе, и они это делают. Вот и все.

— Вы всю жизнь боролись с европоцентризмом и считали, что единая линейная история искусства, написанная белыми для белых, просто немыслима. Но как воплотить ваши идеи в реальности, как вы себе представляете идеальный музей?

Читать еще:  Ludwig Drahosch. Талантливый самоучка

— Идеальный музей — это порождение империализма и не очень хорошая вещь. Понимаете? Суть европейского империализма (Рашид имеет в виду колониальный подход к музейному делу. — Прим. ред.) состояла в том, чтобы собирать вещи со всего мира и делать их своей собственностью. Если люди хотели видеть разные работы, они могли приехать в Лондон, Париж, может быть, Москву. Это империализм. Но у империализма было много аспектов — и один из них был либеральным, музей был нужен прежде всего для того, чтобы давать знания людям. Но распространение знания нужно контролировать, а музей был одним из средств этого контроля. Мы верим, что то, что показано в музее, действительно случилось в истории. А то, что было вынесено за пределы музеев, было вынесено за пределы истории.

— Что же с этим делать?

— Открыть музей городу и приглашать людей, у которых есть своя точка зрения. Которые хотят показывать все так, как они видят, — а не так, как музей готов это показывать. И тогда вы измените эту империалистическую систему.

— Меня восхитил момент, когда вы сожгли велосипедное колесо и поняли, что это искусство. Ваши родители вас не понимали, вы им наврали, что едете в Париж учиться на архитектора, — но сами были твердо уверены, что станете художником. Вы можете вообще объяснить, что это было такое? Вы чувствовали, что это судьба?

— Не знаю. Не уверен [даже сейчас], что я был прав. Не знаю. Я чувствовал, что то, что я делаю, — это путь, которому я должен следовать. Когда я сжег велосипедное колесо, я не был уверен, что делал что‑то важное. Мне просто казалось, что это нужно делать. Я даже не размышлял, правильно это или нет, я просто пошел и сделал это.

— А еще мне ужасно интересно, как в разных местах мира одни и те же вещи происходят независимо. Вы не знали об американском минимализме до 1968 года, когда ваш друг вам показал Cола Левитта, но сами при этом создавали работы в этом духе. Как думаете, как это может случиться?

— Я не делал минималистического искусства. Меня сперва, еще в Пакистане, интересовала симметрия. И когда я приехал в Лондон, то стал еще более заинтересован в геометрии. Геометрия вообще центральная идея для всего европейского искусства. Даже у [Владимира] Татлина геометрия используется асимметрично, а не симметрично. А что я сделал — это стал использовать геометрию симметрично. И я даже не размышлял о том, что занимаюсь минималистическим искусством. Только после того, как я познакомился с минимализмом, люди стали говорить, что то, что я делаю, — это минимализм.

— Почему симметрия так важна для вас?

— Симметрия очень важна для всего, что я делаю. Общество сейчас организовано асимметрично. В нем есть иерархия и разные уровни. Очень бедные внизу — потом средний класс — потом богатые и супербогатые. Это какая‑то пирамида. А мне кажется, что нужно изменить эту структуру, чтобы она стала более симметричной.

— Как вы думаете, что такое красота? Симметрия или асимметрия?

— И то и другое. Посмотрите на жизнь — в ней есть и симметрия, и асимметрия.

— Во всех текстах написано, что ваша знаковая структура «От нуля до бесконечности» явилась вам во сне. Сны вообще важны для вас?

— Да, конечно. Я спал днем — еще с того времени, как был ребенком. Я был очень одиноким ребенком. Часто я сидел один и думал. Гулял в песчаных дюнах, уходил подальше от города и возвращался домой вечером ужасно грязный. Мама так меня ругала! А еще я отправлялся на побережье моря во время отлива и изучал все, что раньше пряталось под море. Вот как я проводил свое детство — даже не ходил в школу, пока мне не исполнилось десять лет.

— Я могу вас спросить, если вас это не оскорбит, вы верующий человек?

— Нет, [не верующий].

— Не расскажете про Лондон шестидесятых? Из того, что можно найти в фильмах и книгах, кажется, что это был совершенно безумный и прекрасный город.

— Да — но только с одной стороны. С другой стороны, было много грязи, и несправедливости было тоже много.

Читать еще:  «Герника» Пикассо победила на Международном фестивале скульптур из песка

— Вам не было страшно сотрудничать с «черными пантерами»? Насколько я понимаю, это все же достаточно криминальная организация.

— Нет, конечно. Лондонская группировка сильно отличалась от американской — это была отдельная организация. У нас было наследие империи. А у Америки было наследие черного рабства. И из‑за этого наследия банды в разных странах вели себя по-разному. «Черные пантеры» в Лондоне выступали против расизма и империализма, и мы на базовом уровне поддерживали борьбу черных людей за свои права — для них, например, в то время не было достойного жилья.

— Когда все галереи отказались вас выставлять в шестидесятых — почему вы не сдались? Что вообще в вас вселяло уверенность в том, что вы выбрали правильный путь, что именно вы должны толкать эту огромную стену?

— Иногда я сомневался, конечно. Когда меня меньше выставляли, я [обращал свои силы] на то, чтобы писать много текстов. Но я продолжал гнуть свою линию — для меня просто не было другого варианта.

— Как вы думаете, что сильнее может изменить мир: образ, визуальное произведение искусства — или текст?

— Оба нужны. Но по-разному. Образы были важны для неграмотных людей, в католицизме даже церковь признавала значение картин, которые должны были рассказывать истории о Христе, о Библии. И картины играли огромную роль в христианстве. А тексты важны для образованных людей, которые могут читать и сами составлять мнение.

— Вы думаете картинками или текстами?

— Я думаю словами — они более материальны. А в своих работах я выстраиваю образы в последовательность образов. Но на самом деле с текстом я делаю то же самое. Я борюсь, используя слова, а в визуальном искусстве мы боремся, используя изображения. На самом деле отдельное изображение ничего не стоит. Важна последовательность.

— А еще мне показалась очень интересным, что все смотрели на ваши работы как на работы не модерниста, но мусульманского скульптора. Как к издателю критических журналов у меня к вам вот какой вопрос: как нам правильно смотреть на произведения искусства, как их оценивать, в какой степени учитывать происхождение художника?

— Я думаю, что вам нужно задать этот вопрос критикам.

— Но ведь вы редактировали критиков в своих журналах (Рашид Араин основал влиятельный журнал «Третий текст» о художниках неевропейского происхождения. — Прим. ред.). Так что и вы можете ответить, как мне кажется.

— У этого вопроса есть много аспектов. Давайте я приведу в пример мое геометрическое искусство. Западному критику и историку будет трудно понять его полностью — потому что им нужно будет вписать его в историю изображений в искусстве. Они думают исторически, думают не о геометрии, но об истории картин. Есть проблема в том, как смотреть на геометрию без контекста истории изображений. Как преодолеть это препятствие? Я не знаю, как историк искусства может это сделать. Потому что сейчас у нас есть история изображений, написанная западными историками, — и западные историки следуют ей, попадая в Азию, Африку и так далее. Нам надо все переосмыслить и в том числе подумать о месте геометрии в истории искусства.

— Вам не кажется, что мы живем в довольно скучное время, где нет никаких манифестов и больших течений?

— Потому что искусство захватил рынок. Мы строим суждения, опираясь на то, что происходит на рынке.

— Как вы видите будущее минималистического искусства?

— Минимализм давно закончился. О будущем его я ничего не знаю. А у геометрии, да, есть будущее. Симметрия и геометрия могут быть использованы, чтобы заново переосмыслить общество — и лишить его иерархии.

— Все суперхудожники вроде Аниша Капура сейчас — это огромные фабрики, где произведения искусства создают десятки их ассистентов. А сколько человек работает на вас?

— Не очень много — всего два или три.

— А как обычно строится ваш день? что вы едите на завтрак?

— Обычно я просыпаюсь в восемь утра. Из‑за моего состояния здоровья я передвигаюсь медленно. Мой завтрак — это овсянка с фруктами. Потом я привожу себя в порядок, и вот уже 11 часов, за мной приезжает машина и отвозит меня в студию.

— Если бы вы что‑то могли изменить в жизни, что бы это было?

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector