Образ духа времени. Vincent Gautier

Образ духа времени. Vincent Gautier

Образ духа времени. Vincent Gautier

Европейская поэзия XIX века

ПОЭЗИЯ ПРОШЛОГО ВЕКА

Век, который легче всего отмерить и сразу же отрезать четкими датами 1800–1900, никак не хотел начинаться по календарю. И не потому, что все уходившее тянулось под конец слишком медленно, скорее наоборот. К 1800 году Европу уже целое десятилетие сотрясали самые бурные извержения новизны, никогда до этого еще не виданной. Великая демократия в Париже и наполеоновские узурпации власти, «восходит к смерти Людовик» и цареубийство в России, переходы войск через Альпы и грандиозные битвы на море. К 1800 году все большое уже началось, началось, как нарочно, гораздо раньше, а страна термидора, жерминаля и брюмера, казалось, вообще презрела всякое летосчисление.

Обгоняло календари и искусство. 1789: именно в год французской революции мятежный Шиллер переехал в Веймар, и уже начался его изысканный турнир с Гете. 1791: уже умер Моцарт — и как бы поверх его партитур уже пишет все более «свою» музыку Людвиг ван Бетховен (рубеж, едва ли менее важный, чем вопрос о «виновности» или «невиновности» Сальери). 1792: уже зазвучала известная нам теперь как «Марсельеза» сложенная Руже де Лилем «Военная песня Рейнской армии». 1794: уже высказался и замолчал, — хотя никто в Европе еще, казалось бы, и не начинал его слушать, — Андре Шенье. 1797: в Греции еще далеко до гимнов к свободе Соломоса и Суцоса, но само звучное имя свобода — «Элевтерия!» — уже многократно повторено в «Патриотическом гимне», распеваемом на мотив «Карманьолы». И, наконец, 1797–1798: в Германии Новалис «Гимнами к ночи», а в Англии Вордсворт и Кольридж «Лирическими балладами» уже вполне открыли эпоху как «иенского», так и «озерного» романтизма.

Такова плотность первого же десятилетия этой новой эры, пренебрегавшей привычными календарными границами.

Правда, кое-кто именно в строгой верности календарю попытается открыть новую страницу или в своей личной поэтической судьбе, или в общем литературном деле, или же в одиноко, но с неуклонной уверенностью предпринимаемом споре. Именно в 1800 году, а не раньше «озерная» лирика превращает себя в теорию — и в новом издании «Лирических баллад» предисловие Вордсворта прозой отстаивает от классической чопорности «природность», раскованную простоту и свободу воображения. Именно в этот год — шедевром «Природа и искусство» — отмечает свое участие в борьбе «меры» и «безмерности» Гете: «В ограниченье лишь является нам Мастер, и лишь Закон дарует нам Свободу». Что-то рубежное и только-только еще зарождающееся, возможно, чувствует и Уильям Блейк, когда именно в этот момент жизни говорит, что, не понятого взрослыми, его хорошо понимают дети. (За долгие годы традиционные взывания к мудрости детей давно потеряли свежесть, как порой и сама детская мудрость. Но все же сегодня нельзя не удивляться, как мог блейковский «Тигр» на столетие предвосхитить величественно-жуткую, «позднеколониальную» тревогу Киплинга. Неужели и это еще в конце позапрошлого века было кем-то действительно понято. ) Наконец, поэзия верна календарю и в откликах на первые антинаполеоновские триумфы европейских армий. Придворная австро-венгерская поэзия, забыв об ужасе, который на рубеже XVII–XVIII веков наводили на Европу вести из петровской России, призывает на помощь силы с Востока; а на другом краю континента явно «малый» и скромный Томас Кэмпбелл, вдохновленный победами Нельсона, именно в 1800 году дает Британии на целые полвека восторженных декламаций свою одическую «Балтийскую битву».

Конечно, главный антибонапартовский триумф в эти годы еще не состоялся (в стихах, известных нам по блестящему переводу Фета, его воспоет немецкий участник знаменитой «битвы народов» Теодор Кернер). Не наметила всех путей и литература нового века. Еще не составлен сборник песен «Волшебный рог» (1806–1808), которым не «йенские», а уже «гейдельбергские» романтики обозначат новую — не «потустороннюю» и «ночную», а народнопоэтическую линию в европейском романтизме. И один из составителей этой книги, Клеменс Брентано, еще и не задумал своей главной поэмы с так и не дописанным, по странно знакомым нам финалом: неприкаянный, мятущийся и грешный художник обретает знак высшего прощения в «венчике из роз» («Романсы о розовом венце»). Мануэль Кинтана еще не написал оды «К Испании» (1808) с ее патриотической формулой, тоже перешагнувшей через целое столетие: «Скорее смерть, чем подчинение тирану!» До самого 1815 года не находит издателя знаменитая и давно написанная Фосколо негодующая «Речь к Наполеону». Не открыт и Андре Шенье: это будет в 1819 году, и отзовется это вовсе не только в лире Ламартина и де Виньи, но и в том «истинном романтизме», к которому стремился автор «Бориса Годунова». Вальтер Скотт, не потревоженный пока что успехами Саути и Байрона, пишет стихи — именно стихи, а не прославившие его романы… Многое еще и не начиналось.

А порою даже казалось, что и вообще не начнется. Ведь то, что для нас сейчас сводится к размеренному отсчитыванию тактов — 1789… 1791… 1797…— для тогдашнего человека было ужасающими взрывами, подлинным концом света, и эти взрывы потрясали мир словно по единому замыслу, — и с улицы, и через литературный салон. Романтики остроумно говорили о провидении: если наша жизнь есть сон, то есть кто-то, кому он снится… Но здесь, пожалуй, нужны несколько другие образы. Астрономия, летосчисление и высшее провидение настолько отступали перед вырывавшейся из под их контроля историей, что первые годы века для многих могли покатиться кошмарным светопреставлением, а не сладостным сном и началом.

Все привычное было подорвано настолько глубоко, что если бы в 1800 году еще попытался взять слово жанрово упорядоченный и даже в дерзости и смехе размеренно-чинный XVIII век, это было бы несколько странным: «отменно тонко и умно, что нынче несколько смешно», как манеры екатерининского старика из «Онегина». А между тем иногда именно так и случалось, и где-то в глуши среднеевропейских усадеб еще писались какие-то и впрямь греко-латинские стихи «на гранариум» (!) сельского хозяина:

Вот они, вопросы XIX века: Наполеон и «Элевтерия» — или сельские заботы? «Балтийские битвы» — или мирные «озера»? Амбар с зерном и простая лошадь — или «гранариум» и «сие благородное четвероногое животное…»? Что здесь завершение и излет, а что — взлет и начало?

Нам и по русскому опыту знакомы такие вопросы. Но это не означает, будто мы уже давно готовы сейчас же дать на них ответ: что именно камерно, периферийно и устарело, а что объемно, ново и жизнеспособно. Ведь певцы «озер» ведали, что творили, и всецело соприкасались с бурями времени (Вордсворт не впустую побывал в Париже в самые катастрофические дни революции); а певец «гранариума» Михай Чоконаи Витез (1773–1805), смирнейший, казалось бы, эллинист и анакреонтик, прошел как заговорщик и «вольтерьянец» чуть ли не через эшафот. И именно после жестоких испытаний, а не от недостатка их он создавал лучшие произведения, классически ясные по своим гармониям.

Как много поэтов романтического века, пройдя через жесточайшие превратности судьбы, остались «классиками» в своих художественных идеалах; сколь многие из них самостоятельно, а не слепо выбрали близкий себе тип романтизма; сколь многие устояли перед самым мощным напором нового: «Я гимны прежние пою и ризу влажную мою сушу на солнце под скалою…» И тем не менее вовсе не были списаны в архив истории, вошли в сокровищницу столетия. Очевидно, загадка жизнеспособного и устарелого сложна. И, наверное, столкновение бурной новизны с твердыней традиций было совсем по только противостоянием олимпийского Веймара буйному Парижу — и даже не Веймара Иене. Речь идет о внутренних полюсах духовной жизни — и Парижа, и Иены, и самого Веймара. Художественный спор, что же есть «Природа», «Свобода» и «Закон», разгорался тогда и внутри классической Аркадии, куда еще за десять лет до начала века к Виланду, Гердеру и Гете приехал из Иены Шиллер. Шел этот спор «внутри» и для каждого серьезного художника. Узлы, завязанные XIX веком, надо еще долго не рубить, а бережно разгадывать, разматывать, расправлять.

Поэзия Теофиля Готье;

Жанр исторического романа в творчестве Мериме (Хроника)

Завершает первый период литературной деятельности Мериме его исторический роман «Хроника царствования Карла IX» (1829) – своеобразный итог идейных и художественных исканий писателя в эти годы. Это первое повествовательное произведение Мериме.

«В истории я люблю только анекдоты», — заявляет Мериме в предисловии. И потому в какой-то мере сюжет этого романа немного анекдотичен. В его основу положена жизнь вымышленных персонажей, частных, неисторических лиц, которая сплетается с историческими событиями, в основном, с борьбой католиков и гугенотов (последователей протестантизма). И конечно же, центральное событие всего романа – Варфоломеевская ночь, вокруг трагедии которой и развивается действие.

В эпиграфах «Хроники» Мериме использует цитаты из «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле, современника Карла IX.

Проспер Мериме в начале своего творческого пути, как уже отмечалось, примкнул к романтического движению. Влияние романтической эстетики долго продолжало сказываться в произведениях писателя: оно ощутимо во всём его творческом наследии. Но постепенно литературная деятельность Мериме принимала всё более отчётливо выраженный реалистический характер. Наглядное воплощение этой тенденции мы находим в «Хронике царствования Карла IX».

Осмысляя события далёкого прошлого, Мериме не подгонял их под современность, а искал в них ключ к закономерностям интересовавшей его эпохи, а тем самым и к открытию более широких исторических обобщений.

Велико влияние Вальтера Скотта на творчество Мериме. В романе «Хроника…» это отчетливо видно. Во-первых, это безусловно внимание к широкой картине жизни былых времен. Во-вторых, это историзм событий и подробное описание костюмов, мелочей, предметов быта, соответствующего описываемой эпохе (описание Дитриха Гарнштейна – камзол из венгерской кожи и шрам). В-третьих, подобно Скотту, Мериме изображает людей прошлого без ложной героизации, в повседневном их поведении, в их живой связи с бытом и исторической обстановкой их времени. Но зато Мериме идет дальше Скотта. В отличие от своего «учителя», он представляет своих персонажей не с помощью развернутых, но довольно условных характеристик, как это делал в свое время Вальтер Скотт, а в действии, в движении, в поступках. Также, в отличие от Скотта, Мериме не использует ввод исторической справки, Это больше роман нравов, и его герои включены в историю. Еще у Скотта были реальные персонажи, а Мериме ставит на одну планку и вымышленных, и реальных героев.

Читать еще:  Португальский художник. Daniel Castanheira

«Хроника» завершает первый этап литературной деятельности Мериме.

В годы Реставрации Мериме увлекался изображением больших общественных катаклизмов воспроизведением широких социальных полотен, разработкой исторических сюжетов, его внимание привлекали крупные, монументальные жанры.

45. Формула шагреневой кожи как ключ к судьбе личности в «Человеческой комедии» Бальзака.

«Шагреневая кожа» (1831) – по словам Бальзака, должна была сформировать нынешний век, нашу жизнь, наш эгоизм.

Философские формулы раскрываются в романе на примере судьбы главного героя Рафаэля де Валантена. Перед ним дилемма века: «желать» и «мочь». Сначала – тернистый путь ученого-труженика, потом – отказ от этого во имя блеска и наслаждений великосветской жизни. Крах, потеря средств. Он отвергнут любимой женщиной. Он стоит на грани самоубийства.

В этот момент: антиквар (таинственный) – вручает ему всесильный талисман – шагреневую кожу, для владельца которой «мочь» и «желать» соединены. Однако расплата за все мгновенно исполняемые желания – это жизнь Рафаэля, убывающая вместе с неостановимо сокращающимся куском шагреневой кожи. Выйти из этого магического круга можно одним путем – подавить в себе желания.

Отсюда – две системы жизни:

— жизнь, полная стремлений и страстей, убивающих человека своей чрезмерностью

— жизнь аскетическая, единственное удовлетворение которой в пассивном всезнании и потенциальном всемогуществе.

— В рассуждениях старика-антиквара – второй тип. Апология первого – страстный монолог куртизанки Акилины (в сцене оргии у Викторины Тайфер).

В произведении Бальзак раскрывает силу и слабость обоих принципов, воплощенных в жизни Рафаэля (сначала чуть не сгубил себя в потоке страстей, потом медленно умирает лишенный всяких желаний и эмоций – растительное существование). Причина того, что он мог все, но не совершил ничего – эгоизм героя. Получив миллионы, он мгновенно преобразился, и виной тому его эгоизм.

Теофиль Готье (1811-1872)

Первый стихотворный сборник — «Стихотворения» — 1830 (в разгар июльской революции).

Известность пришла к нему только в 1836 году как к прозаику (роман «Мадемуазель де Мопен»)

«Эмали и камеи», самый известный сборник его стихов, в первом издании вышел в 1852 году.

Ключ к природе писательского, поэтического таланта Готье — «поменьше медитаций, празднословия, синтетических суждений. Нужна только вещь, вещь и еще раз вещь».

Ему было дано абсолютное чувство материального мира (феноменальная наблюдательность и зрительная память). Также ему был врожден инстинкт предметности, позволявший растворяться в изображаемых объектах. Выражения были с самого начала точны.

Особенности поэзии Готье:

n описания зримы, выпуклы, убедительны

n точность формулировок

n темы: миниатюрные интерьеры, небольшие пейзажи (фламандский тип), равнины, холмы, ручьи.

n модель для его поэзии — изобразительное искусство

n цель Готье — словами создать чувственную картину, дать наглядный образ предметов.

n безошибочное чувство цвета

Принцип поэтики Готье — описание НЕ естественного предмета в его первичном бытии, а описание искусственного, вторичного по своей природе изображения, созданного гравером, живописцем, скульптором, уже готового изображения (как будто он описывает картины).

Стихотворения Готье генетически восходят к эллинистическому жанру ЭКФРАСИСА (описательной речи, отчетливо являющей глазам то, что она поясняет). Природа доступна поэту только тогда, когда она преображена в произведение искусства, в художественную вещь.

Еще он использует ЭПАТАЖ, но не так сильно, как Бодлер и Леконт-де-Лиль. Эпатаж — способ высказать презрение к чистогану, к серому миру.

Стихотворения:

«Феллашка» (акварель принцессы М): здесь Готье воссоздает не реальный облик египетской крестьянки, а лишь ее живописный образ, сделанный акварелью.

«Поэма женщины» призвана восславить прелести известной парижской красавицы г-жи Сабатье. Но перед читателем ни на секунду не открывается подлинный облик этой женщины, а предстает в виде скульптуры Клеомена в образе стилизованной восточной султанши. (Реальный предмет у Готье не раскрывается, но и не скрывается).

В основе поэтики — принцип культурных отсылок, реминисценций, ассоциаций. «Эмали и камеи» переполнены мифологическими аллюзиями, прямыми отсылками к произведениям, картинам.

Очень важная тема у Готье — тема «Эльдорадо» (утопия). «Природа, ревнующая к искусству»: мотив карнавального праздненства, уничтожающего общественные перегородки.

Искусство для Готье не проивостоит жизни, а восполняет ее. Выступает как сверхприрода. Чувствительность и незащищенность — постоянный источник его творчества.

47. Общий замысел «Человеческой комедии» Бальзака.

Быть может, влияние научного духа времени на Бальзака ни в чем не сказывалось так ярко, как в его попытке соединить в одно целое свои романы. Он собрал все изданные романы, присоединил к ним ряд новых, ввел в них общих героев, связал родственными, дружескими и другими связями отдельные лица и, таким образом, создал, но не довел до конца грандиозную эпопею, которую назвал «Человеческая комедия», и которая должна была как бы послужить научно-художественным материалом для изучения психологии современного общества.

В предисловии к «Человеческой комедии» он сам проводит параллель между законами развития животного мира и человеческого общества. Он сам говорит, что идея создания этого огромного произведения родилась из сравнения человека с животным миром. Разные виды животных представляют только видоизменение общего типа, возникающие в зависимости от условий среды; так, в зависимости от условий воспитания, окружающей обстановки и т. д. — такие же видоизменения человека, как осел, корова и т. д. — виды общего животного типа.

Он понял, что Общество подобно Природе: общество создает из человека, соответственно среде, где он действует, столько же разнообразных видов, сколько их существует в животном мире. Но есть много различий: общественное состояние отмечено случайностями, которых никогда не допускает природа. У животных не бывает внутренней борьбы – они только преследуют друг друга. У людей борьба более сложная, они обладают разумом.

Смысл моего произведения – придать фактам из жизни людей, фактам повседневным, событиям личной жизни столько же значения, сколько историки придавали значения общественной жизни народов.

Каждая из моих частей (сцены из провинциальной, частной, парижской, политической, военной и сельской) имеет свойственную ей окраску.

В целях научной систематизации Бальзак разбил все это огромное количество романов на серии. Кроме романов Бальзак написал ряд драматических произведений; но большая часть его драм и комедий не имела успеха на сцене.

Приступая к созданию гигантского полотна, Бальзак своим исходным принципом объявляет объективность – «самим историком должно было оказаться французское общество, мне оставалось только быть его секретарем». Части эпопеи – этюды (как ученый, тщательно исследующий живой организм).

Более 2000 персонажей в «Человеческой комедии» Бальзака.

48. Библейские образы в «Цветах зла» Бодлера.

Образ духа времени. Vincent Gautier

Европейская поэзия XIX века

ПОЭЗИЯ ПРОШЛОГО ВЕКА

Век, который легче всего отмерить и сразу же отрезать четкими датами 1800–1900, никак не хотел начинаться по календарю. И не потому, что все уходившее тянулось под конец слишком медленно, скорее наоборот. К 1800 году Европу уже целое десятилетие сотрясали самые бурные извержения новизны, никогда до этого еще не виданной. Великая демократия в Париже и наполеоновские узурпации власти, «восходит к смерти Людовик» и цареубийство в России, переходы войск через Альпы и грандиозные битвы на море. К 1800 году все большое уже началось, началось, как нарочно, гораздо раньше, а страна термидора, жерминаля и брюмера, казалось, вообще презрела всякое летосчисление.

Обгоняло календари и искусство. 1789: именно в год французской революции мятежный Шиллер переехал в Веймар, и уже начался его изысканный турнир с Гете. 1791: уже умер Моцарт — и как бы поверх его партитур уже пишет все более «свою» музыку Людвиг ван Бетховен (рубеж, едва ли менее важный, чем вопрос о «виновности» или «невиновности» Сальери). 1792: уже зазвучала известная нам теперь как «Марсельеза» сложенная Руже де Лилем «Военная песня Рейнской армии». 1794: уже высказался и замолчал, — хотя никто в Европе еще, казалось бы, и не начинал его слушать, — Андре Шенье. 1797: в Греции еще далеко до гимнов к свободе Соломоса и Суцоса, но само звучное имя свобода — «Элевтерия!» — уже многократно повторено в «Патриотическом гимне», распеваемом на мотив «Карманьолы». И, наконец, 1797–1798: в Германии Новалис «Гимнами к ночи», а в Англии Вордсворт и Кольридж «Лирическими балладами» уже вполне открыли эпоху как «иенского», так и «озерного» романтизма.

Такова плотность первого же десятилетия этой новой эры, пренебрегавшей привычными календарными границами.

Правда, кое-кто именно в строгой верности календарю попытается открыть новую страницу или в своей личной поэтической судьбе, или в общем литературном деле, или же в одиноко, но с неуклонной уверенностью предпринимаемом споре. Именно в 1800 году, а не раньше «озерная» лирика превращает себя в теорию — и в новом издании «Лирических баллад» предисловие Вордсворта прозой отстаивает от классической чопорности «природность», раскованную простоту и свободу воображения. Именно в этот год — шедевром «Природа и искусство» — отмечает свое участие в борьбе «меры» и «безмерности» Гете: «В ограниченье лишь является нам Мастер, и лишь Закон дарует нам Свободу». Что-то рубежное и только-только еще зарождающееся, возможно, чувствует и Уильям Блейк, когда именно в этот момент жизни говорит, что, не понятого взрослыми, его хорошо понимают дети. (За долгие годы традиционные взывания к мудрости детей давно потеряли свежесть, как порой и сама детская мудрость. Но все же сегодня нельзя не удивляться, как мог блейковский «Тигр» на столетие предвосхитить величественно-жуткую, «позднеколониальную» тревогу Киплинга. Неужели и это еще в конце позапрошлого века было кем-то действительно понято. ) Наконец, поэзия верна календарю и в откликах на первые антинаполеоновские триумфы европейских армий. Придворная австро-венгерская поэзия, забыв об ужасе, который на рубеже XVII–XVIII веков наводили на Европу вести из петровской России, призывает на помощь силы с Востока; а на другом краю континента явно «малый» и скромный Томас Кэмпбелл, вдохновленный победами Нельсона, именно в 1800 году дает Британии на целые полвека восторженных декламаций свою одическую «Балтийскую битву».

Читать еще:  Приоритет эмоций над реальностью. Jessica Alazraki

Конечно, главный антибонапартовский триумф в эти годы еще не состоялся (в стихах, известных нам по блестящему переводу Фета, его воспоет немецкий участник знаменитой «битвы народов» Теодор Кернер). Не наметила всех путей и литература нового века. Еще не составлен сборник песен «Волшебный рог» (1806–1808), которым не «йенские», а уже «гейдельбергские» романтики обозначат новую — не «потустороннюю» и «ночную», а народнопоэтическую линию в европейском романтизме. И один из составителей этой книги, Клеменс Брентано, еще и не задумал своей главной поэмы с так и не дописанным, по странно знакомым нам финалом: неприкаянный, мятущийся и грешный художник обретает знак высшего прощения в «венчике из роз» («Романсы о розовом венце»). Мануэль Кинтана еще не написал оды «К Испании» (1808) с ее патриотической формулой, тоже перешагнувшей через целое столетие: «Скорее смерть, чем подчинение тирану!» До самого 1815 года не находит издателя знаменитая и давно написанная Фосколо негодующая «Речь к Наполеону». Не открыт и Андре Шенье: это будет в 1819 году, и отзовется это вовсе не только в лире Ламартина и де Виньи, но и в том «истинном романтизме», к которому стремился автор «Бориса Годунова». Вальтер Скотт, не потревоженный пока что успехами Саути и Байрона, пишет стихи — именно стихи, а не прославившие его романы… Многое еще и не начиналось.

А порою даже казалось, что и вообще не начнется. Ведь то, что для нас сейчас сводится к размеренному отсчитыванию тактов — 1789… 1791… 1797…— для тогдашнего человека было ужасающими взрывами, подлинным концом света, и эти взрывы потрясали мир словно по единому замыслу, — и с улицы, и через литературный салон. Романтики остроумно говорили о провидении: если наша жизнь есть сон, то есть кто-то, кому он снится… Но здесь, пожалуй, нужны несколько другие образы. Астрономия, летосчисление и высшее провидение настолько отступали перед вырывавшейся из под их контроля историей, что первые годы века для многих могли покатиться кошмарным светопреставлением, а не сладостным сном и началом.

Все привычное было подорвано настолько глубоко, что если бы в 1800 году еще попытался взять слово жанрово упорядоченный и даже в дерзости и смехе размеренно-чинный XVIII век, это было бы несколько странным: «отменно тонко и умно, что нынче несколько смешно», как манеры екатерининского старика из «Онегина». А между тем иногда именно так и случалось, и где-то в глуши среднеевропейских усадеб еще писались какие-то и впрямь греко-латинские стихи «на гранариум» (!) сельского хозяина:

Вот они, вопросы XIX века: Наполеон и «Элевтерия» — или сельские заботы? «Балтийские битвы» — или мирные «озера»? Амбар с зерном и простая лошадь — или «гранариум» и «сие благородное четвероногое животное…»? Что здесь завершение и излет, а что — взлет и начало?

Нам и по русскому опыту знакомы такие вопросы. Но это не означает, будто мы уже давно готовы сейчас же дать на них ответ: что именно камерно, периферийно и устарело, а что объемно, ново и жизнеспособно. Ведь певцы «озер» ведали, что творили, и всецело соприкасались с бурями времени (Вордсворт не впустую побывал в Париже в самые катастрофические дни революции); а певец «гранариума» Михай Чоконаи Витез (1773–1805), смирнейший, казалось бы, эллинист и анакреонтик, прошел как заговорщик и «вольтерьянец» чуть ли не через эшафот. И именно после жестоких испытаний, а не от недостатка их он создавал лучшие произведения, классически ясные по своим гармониям.

Как много поэтов романтического века, пройдя через жесточайшие превратности судьбы, остались «классиками» в своих художественных идеалах; сколь многие из них самостоятельно, а не слепо выбрали близкий себе тип романтизма; сколь многие устояли перед самым мощным напором нового: «Я гимны прежние пою и ризу влажную мою сушу на солнце под скалою…» И тем не менее вовсе не были списаны в архив истории, вошли в сокровищницу столетия. Очевидно, загадка жизнеспособного и устарелого сложна. И, наверное, столкновение бурной новизны с твердыней традиций было совсем по только противостоянием олимпийского Веймара буйному Парижу — и даже не Веймара Иене. Речь идет о внутренних полюсах духовной жизни — и Парижа, и Иены, и самого Веймара. Художественный спор, что же есть «Природа», «Свобода» и «Закон», разгорался тогда и внутри классической Аркадии, куда еще за десять лет до начала века к Виланду, Гердеру и Гете приехал из Иены Шиллер. Шел этот спор «внутри» и для каждого серьезного художника. Узлы, завязанные XIX веком, надо еще долго не рубить, а бережно разгадывать, разматывать, расправлять.

Jean Paul Gaultier Scandal — отзыв

Духи Скандал Жан Поль Готье — аромат-провокация! Как звучит? Стойкость и шлейф. Что общего у Scandal Jean Paul Gaultier с Chanel и Christian Dior?

Герой сегодняшнего отзыва — не очень популярный и относительно новый женский парфюм, который создал модный дом Жана Поля Готье «Скандал» — Scandal Jean Paul Gaultier.

«Аллё, я девочка-скандал, девочка-воздух. » — именно эти строчки из песни Земфиры почему-то ассоциируются у меня с этим ароматом.

Он такой же бунтарский, яркий, индивидуальный и провокационный.

Парфюм был представлен публике в 2017 году, за это время он стал известным почему-то только в узких кругах, но тем не менее, на сегодняшний момент уже выпущено даже несколько его фланкеров: Jean Paul Gaultier Scandal by Night и Jean Paul Gaultier Scandal A Paris.

Первое, на что стоит обратить внимание — «скандальное» оформление аромата: монументальный флакон, с толстостенным дном в нежно-розовых тонах, украшенный кокетливой парой женских ножек на шпильках, глядяна которые, создается впечатление, что содержимое флакона напрочь поглотило его почитательницу, и они беспомощьно барахтаются в воздухе.

Ну и второе, что заслуживает отдельного внимания — пирамида аромата, которая четко соответствует как оформлению флакона, так и его названию.

По классификации ароматов, Jean Paul Gaultier Scandal относится к цветочным, шипровым, медовым.

ПИРАМИДА:

верхние ноты:

Красный апельсин и Мандарин;

средние ноты:

Мед, Гардения, Жасмин, Апельсиновый цвет и Персик;

базовые ноты:

Пачули, Пчелиный воск, Карамель и Лакричник.

У меня аромат Жан Поль Готье Скандал, представлен в концентрации парфюмированной воды, в объеме 1,5 мл, в формате пробника.

Объем:

Парфюм доступен в объемах:

1,5; 5; 30; 50; 80 мл.

Цена:

Средняя стоимость в сети Letu 100$ за 50 мл.

Звучание и раскрытие:

Сразу после нанесения аромат что называется сбивает с ног.

Настолько он звучит ярко, концентрированно, мощно и всем сразу.

После его нанесения так и хочется сказать: «Шок, сенсация!»

Когда улетучиваются первостепенные нотки, и аромат немного усаживается, начинает звучать его громкая симфония из гармонично скроенных аккордов, в которых солируют пачули, мед и карамель.

Пачули здесь дорогие, качественные, и очень похожи на шанелевские.

Аромат парфюма Скандал Готье настолько густой и тягучий, что напоминает бочку с медом, в которой беспомощно барахтаются кокетливые женские ножки.

Разбирая пирамиду парфюма по нотам, понимаешь, что в ней столько всего намешано, и когда пытаешься «внюхаться» и вычленить какие-либо из указанных ноток, это с трудом, но удается.

Несмотря на обилие медового сиропа, пчелиного меда и громких пачулей, в композиции аромата слышна карамели и жасмин, красный апельсин и немного сочного персика.

Наиболее гармонично звучание аромата раскрывается после 15-20 минут после нанесения, именно тогда композиция аромата усаживается, вступает в реакцию с кожей и звучит гармонично.

Поэтому хочу предупредить, что судить аромат по первым секундам после нанесения не стоит, в самом начале он может многим не понравиться и оттолкнуть.

Поэтому, если будете тестить в магазине, совет такой: наносите сразу на кожу, на блотере аромат будет отличаться и идите гулять, знакомиться с другими парфюмами, а к «Скандалу» Готье вернитесь минут через 15-20,тогда поймете — ваше или нет.

Ну или если получится раздобыть пробник — вообще замечательно, ведь такой формат позволит ощутить аромат на себе, в различных ситуациях и образах.

Стойкость и шлейф:

Так как аромат находится в концентрации парфюма, стойкость у него запредельная, сравнить которую можно с парфюмами Guerlain, Poison Christian Dior.

Парфюм звучит также многослойно, вязко и цепко.

Стойкость целый день — с утра и до вечера, шлейф богатый, громкий густой.

Главное правило со «Скандалом» — не переборщи!

Иначе можно угодить в реальный скандал с коллегами по работе и окружающими людьми.

Парфюм яркий, стойкий. Звучит красиво, дорого, стильно и провокационно.

Когда носить?

Аромат исключительно зимний.

Я не представляю даже, что с ним буде летом, вероятнее всего массовое удушье))

Читать еще:  Необычный боди арт Гезине Марведель

Зимой же аромат бесподобен — переливается и искриться на холоде, согревает и окутывает своей многослойностью, дарит отличное настроение и ощущение уюта сладкими, медово-восковыми пачулиевыми аккордами, окутывая словно нежный плотный плед.

ИТОГ:

Scandal Jean Paul Gaultier — яркий и по-настоящему крутой аромат, который, к счастью, еще не вышел в широкие массы и его не услышишь на каждой второй.

С данным ароматом можно подчеркнуть свою индивидуальность, окунуться в гармоничную симфонию красивейшей парфюмерной композиции, созданной талантливыми парфюмерами.

Скандал Жана Поля Готье поможет разукрасить зимние будни, зарядить энергией, окутать восхитительным и дорогозвучащим шлейфом.

Я рада знакомству с данным ароматом, теперь очень хочу заполучить его в полноразмерном формате и маскисмальном объеме♥

Рекомендую познакомиться и Вам с данным ароматом!.

Еще мои отзывы на ароматы:

Поэзия Теофиля Готье;

Жанр исторического романа в творчестве Мериме (Хроника)

Завершает первый период литературной деятельности Мериме его исторический роман «Хроника царствования Карла IX» (1829) – своеобразный итог идейных и художественных исканий писателя в эти годы. Это первое повествовательное произведение Мериме.

«В истории я люблю только анекдоты», — заявляет Мериме в предисловии. И потому в какой-то мере сюжет этого романа немного анекдотичен. В его основу положена жизнь вымышленных персонажей, частных, неисторических лиц, которая сплетается с историческими событиями, в основном, с борьбой католиков и гугенотов (последователей протестантизма). И конечно же, центральное событие всего романа – Варфоломеевская ночь, вокруг трагедии которой и развивается действие.

В эпиграфах «Хроники» Мериме использует цитаты из «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле, современника Карла IX.

Проспер Мериме в начале своего творческого пути, как уже отмечалось, примкнул к романтического движению. Влияние романтической эстетики долго продолжало сказываться в произведениях писателя: оно ощутимо во всём его творческом наследии. Но постепенно литературная деятельность Мериме принимала всё более отчётливо выраженный реалистический характер. Наглядное воплощение этой тенденции мы находим в «Хронике царствования Карла IX».

Осмысляя события далёкого прошлого, Мериме не подгонял их под современность, а искал в них ключ к закономерностям интересовавшей его эпохи, а тем самым и к открытию более широких исторических обобщений.

Велико влияние Вальтера Скотта на творчество Мериме. В романе «Хроника…» это отчетливо видно. Во-первых, это безусловно внимание к широкой картине жизни былых времен. Во-вторых, это историзм событий и подробное описание костюмов, мелочей, предметов быта, соответствующего описываемой эпохе (описание Дитриха Гарнштейна – камзол из венгерской кожи и шрам). В-третьих, подобно Скотту, Мериме изображает людей прошлого без ложной героизации, в повседневном их поведении, в их живой связи с бытом и исторической обстановкой их времени. Но зато Мериме идет дальше Скотта. В отличие от своего «учителя», он представляет своих персонажей не с помощью развернутых, но довольно условных характеристик, как это делал в свое время Вальтер Скотт, а в действии, в движении, в поступках. Также, в отличие от Скотта, Мериме не использует ввод исторической справки, Это больше роман нравов, и его герои включены в историю. Еще у Скотта были реальные персонажи, а Мериме ставит на одну планку и вымышленных, и реальных героев.

«Хроника» завершает первый этап литературной деятельности Мериме.

В годы Реставрации Мериме увлекался изображением больших общественных катаклизмов воспроизведением широких социальных полотен, разработкой исторических сюжетов, его внимание привлекали крупные, монументальные жанры.

45. Формула шагреневой кожи как ключ к судьбе личности в «Человеческой комедии» Бальзака.

«Шагреневая кожа» (1831) – по словам Бальзака, должна была сформировать нынешний век, нашу жизнь, наш эгоизм.

Философские формулы раскрываются в романе на примере судьбы главного героя Рафаэля де Валантена. Перед ним дилемма века: «желать» и «мочь». Сначала – тернистый путь ученого-труженика, потом – отказ от этого во имя блеска и наслаждений великосветской жизни. Крах, потеря средств. Он отвергнут любимой женщиной. Он стоит на грани самоубийства.

В этот момент: антиквар (таинственный) – вручает ему всесильный талисман – шагреневую кожу, для владельца которой «мочь» и «желать» соединены. Однако расплата за все мгновенно исполняемые желания – это жизнь Рафаэля, убывающая вместе с неостановимо сокращающимся куском шагреневой кожи. Выйти из этого магического круга можно одним путем – подавить в себе желания.

Отсюда – две системы жизни:

— жизнь, полная стремлений и страстей, убивающих человека своей чрезмерностью

— жизнь аскетическая, единственное удовлетворение которой в пассивном всезнании и потенциальном всемогуществе.

— В рассуждениях старика-антиквара – второй тип. Апология первого – страстный монолог куртизанки Акилины (в сцене оргии у Викторины Тайфер).

В произведении Бальзак раскрывает силу и слабость обоих принципов, воплощенных в жизни Рафаэля (сначала чуть не сгубил себя в потоке страстей, потом медленно умирает лишенный всяких желаний и эмоций – растительное существование). Причина того, что он мог все, но не совершил ничего – эгоизм героя. Получив миллионы, он мгновенно преобразился, и виной тому его эгоизм.

Теофиль Готье (1811-1872)

Первый стихотворный сборник — «Стихотворения» — 1830 (в разгар июльской революции).

Известность пришла к нему только в 1836 году как к прозаику (роман «Мадемуазель де Мопен»)

«Эмали и камеи», самый известный сборник его стихов, в первом издании вышел в 1852 году.

Ключ к природе писательского, поэтического таланта Готье — «поменьше медитаций, празднословия, синтетических суждений. Нужна только вещь, вещь и еще раз вещь».

Ему было дано абсолютное чувство материального мира (феноменальная наблюдательность и зрительная память). Также ему был врожден инстинкт предметности, позволявший растворяться в изображаемых объектах. Выражения были с самого начала точны.

Особенности поэзии Готье:

n описания зримы, выпуклы, убедительны

n точность формулировок

n темы: миниатюрные интерьеры, небольшие пейзажи (фламандский тип), равнины, холмы, ручьи.

n модель для его поэзии — изобразительное искусство

n цель Готье — словами создать чувственную картину, дать наглядный образ предметов.

n безошибочное чувство цвета

Принцип поэтики Готье — описание НЕ естественного предмета в его первичном бытии, а описание искусственного, вторичного по своей природе изображения, созданного гравером, живописцем, скульптором, уже готового изображения (как будто он описывает картины).

Стихотворения Готье генетически восходят к эллинистическому жанру ЭКФРАСИСА (описательной речи, отчетливо являющей глазам то, что она поясняет). Природа доступна поэту только тогда, когда она преображена в произведение искусства, в художественную вещь.

Еще он использует ЭПАТАЖ, но не так сильно, как Бодлер и Леконт-де-Лиль. Эпатаж — способ высказать презрение к чистогану, к серому миру.

Стихотворения:

«Феллашка» (акварель принцессы М): здесь Готье воссоздает не реальный облик египетской крестьянки, а лишь ее живописный образ, сделанный акварелью.

«Поэма женщины» призвана восславить прелести известной парижской красавицы г-жи Сабатье. Но перед читателем ни на секунду не открывается подлинный облик этой женщины, а предстает в виде скульптуры Клеомена в образе стилизованной восточной султанши. (Реальный предмет у Готье не раскрывается, но и не скрывается).

В основе поэтики — принцип культурных отсылок, реминисценций, ассоциаций. «Эмали и камеи» переполнены мифологическими аллюзиями, прямыми отсылками к произведениям, картинам.

Очень важная тема у Готье — тема «Эльдорадо» (утопия). «Природа, ревнующая к искусству»: мотив карнавального праздненства, уничтожающего общественные перегородки.

Искусство для Готье не проивостоит жизни, а восполняет ее. Выступает как сверхприрода. Чувствительность и незащищенность — постоянный источник его творчества.

47. Общий замысел «Человеческой комедии» Бальзака.

Быть может, влияние научного духа времени на Бальзака ни в чем не сказывалось так ярко, как в его попытке соединить в одно целое свои романы. Он собрал все изданные романы, присоединил к ним ряд новых, ввел в них общих героев, связал родственными, дружескими и другими связями отдельные лица и, таким образом, создал, но не довел до конца грандиозную эпопею, которую назвал «Человеческая комедия», и которая должна была как бы послужить научно-художественным материалом для изучения психологии современного общества.

В предисловии к «Человеческой комедии» он сам проводит параллель между законами развития животного мира и человеческого общества. Он сам говорит, что идея создания этого огромного произведения родилась из сравнения человека с животным миром. Разные виды животных представляют только видоизменение общего типа, возникающие в зависимости от условий среды; так, в зависимости от условий воспитания, окружающей обстановки и т. д. — такие же видоизменения человека, как осел, корова и т. д. — виды общего животного типа.

Он понял, что Общество подобно Природе: общество создает из человека, соответственно среде, где он действует, столько же разнообразных видов, сколько их существует в животном мире. Но есть много различий: общественное состояние отмечено случайностями, которых никогда не допускает природа. У животных не бывает внутренней борьбы – они только преследуют друг друга. У людей борьба более сложная, они обладают разумом.

Смысл моего произведения – придать фактам из жизни людей, фактам повседневным, событиям личной жизни столько же значения, сколько историки придавали значения общественной жизни народов.

Каждая из моих частей (сцены из провинциальной, частной, парижской, политической, военной и сельской) имеет свойственную ей окраску.

В целях научной систематизации Бальзак разбил все это огромное количество романов на серии. Кроме романов Бальзак написал ряд драматических произведений; но большая часть его драм и комедий не имела успеха на сцене.

Приступая к созданию гигантского полотна, Бальзак своим исходным принципом объявляет объективность – «самим историком должно было оказаться французское общество, мне оставалось только быть его секретарем». Части эпопеи – этюды (как ученый, тщательно исследующий живой организм).

Более 2000 персонажей в «Человеческой комедии» Бальзака.

48. Библейские образы в «Цветах зла» Бодлера.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector