Джорджо де Кирико модернист, не изменивший классике

Джорджо де Кирико модернист, не изменивший классике

Джорджо де Кирико: модернист, не изменивший классике

В четверг 20 апреля в Третьяковской галерее открывается первая в России ретроспектива художника, без которого не было бы сюрреализма

Джорджо де Кирико. «Орфей – уставший трубадур». 1970. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

До нынешней выставки в Третьяковке (более 100 произведений живописи, графики, скульптуры, театральные костюмы из римского Фонда Джорджо и Изы де Кирико, музеев Рима, Парижа, Лондона) творчество Джорджо де Кирико (1888–1978) в Москве показывалось лишь дважды, скромно и давно: в 1929-м и в 1930-м. Впрочем, и в истории искусства ХХ века его фигура стоит особняком; споры на тему, был ли он новатором или ретроградом, ненадолго, с 1910 по 1918 год, сбившимся с пути, не утихают и сегодня.

Де Кирико родился в Греции в семье итальянского инженера-путейца и навсегда впитал в себя античность. «Я проводил свое время у моря, которое видело отплытие аргонавтов, и у подножия гор, где проходило детство Ахилла, получавшего мудрые наставления кентавра», — вспоминал художник. После смерти отца в 1905 году семья вернулась в Италию, во Флоренцию, с ее памятниками и музеями, знакомство с которыми тоже не прошло бесследно. После недолгого посещения местной Академии художеств де Кирико уехал в Мюнхен, где проучился в местной Академии художеств три года. Здесь на него сильнейшее впечатление произвела живопись швейцарца Арнольда Беклина (1827–1901) с его загадочными мифологическими сюжетами и необычной графической манерой письма. Мировоззрение же де Кирико сформировала модная тогда философия Фридриха Ницше.

Джорджо де Кирико. «Внутренняя метафизика мастерской». 1969. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

С этим багажом 21-летний художник в 1909 году вернулся в Италию, где вскоре и определился, в каком направлении двигаться дальше. «Написав несколько небольших картин, я завершил свой беклинский период и начал писать картины, где попытался выразить то мощное мистическое чувство, которое вызывали во мне произведения Ницше». Три из этих работ — «Автопортрет», «Тайна осеннего полудня» и «Загадка оракула» — стали дебютом де Кирико в 1912 году на Осеннем салоне в Париже, куда он приехал годом раньше. Тогда же произошла его встреча с Гийомом Аполлинером, сразу же очарованным загадочным, «метафизическим» миром картин де Кирико и писавшим о серии его картин «Площади Италии»: «Странные пейзажи, полные новых идей, выразительнейшей архитектуры и сильного чувства». Аполлинер же ввел меланхоличного итальянца и в круг своих художников: Бранкузи, Дерен, Лорансен, Пикассо. Неизвестно, как все сложилось бы дальше, если из-за начала войны де Кирико не вернулся бы на родину, где в 1917 году в Ферраре познакомился с бывшим футуристом Карло Карра и чуть позже — с Джорджо Моранди, впечатленным работами де Кирико. Так возник союз трех художников и уже подкрепленная теорией «метафизическая живопись» с ее безмолвным миром аркад, башен, манекенов и повседневных предметов, изъятых из их привычного контекста. Союз продлился недолго, где-то до 1920 года, когда де Кирико увлекся живописью старых мастеров. И можно понять негодование Андре Бретона, заочно объявившего де Кирико главным художником сюрреализма, без которого не было бы ни Магритта, ни Ива Танги, ни Дали, когда тот вернулся в 1925 году в Париж с новыми картинами.

Надо признать, что Бретон не был одинок в своем неприятии постметафизического де Кирико — единственного классика ХХ века, до сих пор не удостоившегося полноценной ретроспективы вне Италии. Так что можно считать выставку в Третьяковке, выстроенную куратором и старшим научным сотрудником музея Татьяной Горячевой в сотрудничестве с итальянским куратором Джанни Меркурио не хронологически, а по главным темам, к которым художник постоянно возвращался (цитируя и самого себя), его мировой премьерой. К тому же еще и с русским акцентом. Важно, что зритель сможет проводить параллели и с постоянной галерейной экспозицией ХХ века, считает куратор. «Связи де Кирико с „русским миром“ обширны и порой неожиданны: в круг его знакомств и общения входили Павел Муратов, Вячеслав Иванов, Илья Зданевич, Михаил Ларионов и ряд художников из русской эмиграции», — говорит Горячева. Кстати, автором одной из первых монографий о де Кирико (1928) тоже был наш соотечественник Борис Терновец.

Джорджо де Кирико: модернист, не изменивший классике

До нынешней выставки в Третьяковке (более 100 произведений живописи, графики, скульптуры, театральные костюмы из римского Фонда Джорджо и Изы де Кирико, музеев Рима, Парижа, Лондона) творчество Джорджо де Кирико (1888–1978) в Москве показывалось лишь дважды, скромно и давно: в 1929-м и в 1930-м.

Впрочем, и в истории искусства ХХ века его фигура стоит особняком; споры на тему, был ли он новатором или ретроградом, ненадолго, с 1910 по 1918 год, сбившимся с пути, не утихают и сегодня.

Де Кирико родился в Греции в семье итальянского инженера-путейца и навсегда впитал в себя античность. «Я проводил свое время у моря, которое видело отплытие аргонавтов, и у подножия гор, где проходило детство Ахилла, получавшего мудрые наставления кентавра», — вспоминал художник. После смерти отца в 1905 году семья вернулась в Италию, во Флоренцию, с ее памятниками и музеями, знакомство с которыми тоже не прошло бесследно. После недолгого посещения местной Академии художеств де Кирико уехал в Мюнхен, где проучился в местной Академии художеств три года. Здесь на него сильнейшее впечатление произвела живопись швейцарца Арнольда Беклина (1827–1901) с его загадочными мифологическими сюжетами и необычной графической манерой письма. Мировоззрение же де Кирико сформировала модная тогда философия Фридриха Ницше.

Читать еще:  Искусственный интеллект пишет картины в уникальном стиле

Орфей – уставший трубадур. 1970. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

С этим багажом 21-летний художник в 1909 году вернулся в Италию, где вскоре и определился, в каком направлении двигаться дальше. «Написав несколько небольших картин, я завершил свой беклинский период и начал писать картины, где попытался выразить то мощное мистическое чувство, которое вызывали во мне произведения Ницше». Три из этих работ — «Автопортрет», «Тайна осеннего полудня» и «Загадка оракула» — стали дебютом де Кирико в 1912 году на Осеннем салоне в Париже, куда он приехал годом раньше. Тогда же произошла его встреча с Гийомом Аполлинером, сразу же очарованным загадочным, «метафизическим» миром картин де Кирико и писавшим о серии его картин «Площади Италии»: «Странные пейзажи, полные новых идей, выразительнейшей архитектуры и сильного чувства». Аполлинер же ввел меланхоличного итальянца и в круг своих художников: Бранкузи, Дерен, Лорансен, Пикассо.

Внутренняя метафизика мастерской. 1969. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

Неизвестно, как все сложилось бы дальше, если из-за начала войны де Кирико не вернулся бы на родину, где в 1917 году в Ферраре познакомился с бывшим футуристом Карло Карра и чуть позже — с Джорджо Моранди, впечатленным работами де Кирико. Так возник союз трех художников и уже подкрепленная теорией «метафизическая живопись» с ее безмолвным миром аркад, башен, манекенов и повседневных предметов, изъятых из их привычного контекста. Союз продлился недолго, где-то до 1920 года, когда де Кирико увлекся живописью старых мастеров. И можно понять негодование Андре Бретона, заочно объявившего де Кирико главным художником сюрреализма, без которого не было бы ни Магритта, ни Ива Танги, ни Дали, когда тот вернулся в 1925 году в Париж с новыми картинами.

Надо признать, что Бретон не был одинок в своем неприятии постметафизического де Кирико — единственного классика ХХ века, до сих пор не удостоившегося полноценной ретроспективы вне Италии. Так что можно считать выставку в Третьяковке, выстроенную куратором и старшим научным сотрудником музея Татьяной Горячевой в сотрудничестве с итальянским куратором Джанни Меркурио не хронологически, а по главным темам, к которым художник постоянно возвращался (цитируя и самого себя), его мировой премьерой. К тому же еще и с русским акцентом. Важно, что зритель сможет проводить параллели и с постоянной галерейной экспозицией ХХ века, считает куратор. «Связи де Кирико с „русским миром“ обширны и порой неожиданны: в круг его знакомств и общения входили Павел Муратов, Вячеслав Иванов, Илья Зданевич, Михаил Ларионов и ряд художников из русской эмиграции», — говорит Горячева. Кстати, автором одной из первых монографий о де Кирико (1928) тоже был наш соотечественник Борис Терновец.

World of Art

Джорджо де Кирико: модернист, не изменивший классике

В четверг 20 апреля в Третьяковской галерее открывается первая в России ретроспектива художника, без которого не было бы сюрреализма

Орфей – уставший трубадур. 1970. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

До нынешней выставки в Третьяковке (более 100 произведений живописи, графики, скульптуры, театральные костюмы из римского Фонда Джорджо и Изы де Кирико, музеев Рима, Парижа, Лондона) творчество Джорджо де Кирико (1888–1978) в Москве показывалось лишь дважды, скромно и давно: в 1929-м и в 1930-м. Впрочем, и в истории искусства ХХ века его фигура стоит особняком; споры на тему, был ли он новатором или ретроградом, ненадолго, с 1910 по 1918 год, сбившимся с пути, не утихают и сегодня.

Де Кирико родился в Греции в семье итальянского инженера-путейца и навсегда впитал в себя античность. «Я проводил свое время у моря, которое видело отплытие аргонавтов, и у подножия гор, где проходило детство Ахилла, получавшего мудрые наставления кентавра», — вспоминал художник. После смерти отца в 1905 году семья вернулась в Италию, во Флоренцию, с ее памятниками и музеями, знакомство с которыми тоже не прошло бесследно. После недолгого посещения местной Академии художеств де Кирико уехал в Мюнхен, где проучился в местной Академии художеств три года. Здесь на него сильнейшее впечатление произвела живопись швейцарца Арнольда Беклина (1827–1901) с его загадочными мифологическими сюжетами и необычной графической манерой письма. Мировоззрение же де Кирико сформировала модная тогда философия Фридриха Ницше.

Внутренняя метафизика мастерской. 1969. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

С этим багажом 21-летний художник в 1909 году вернулся в Италию, где вскоре и определился, в каком направлении двигаться дальше. «Написав несколько небольших картин, я завершил свой беклинский период и начал писать картины, где попытался выразить то мощное мистическое чувство, которое вызывали во мне произведения Ницше». Три из этих работ — «Автопортрет», «Тайна осеннего полудня» и «Загадка оракула» — стали дебютом де Кирико в 1912 году на Осеннем салоне в Париже, куда он приехал годом раньше. Тогда же произошла его встреча с Гийомом Аполлинером, сразу же очарованным загадочным, «метафизическим» миром картин де Кирико и писавшим о серии его картин «Площади Италии»: «Странные пейзажи, полные новых идей, выразительнейшей архитектуры и сильного чувства». Аполлинер же ввел меланхоличного итальянца и в круг своих художников: Бранкузи, Дерен, Лорансен, Пикассо. Неизвестно, как все сложилось бы дальше, если из-за начала войны де Кирико не вернулся бы на родину, где в 1917 году в Ферраре познакомился с бывшим футуристом Карло Карра и чуть позже — с Джорджо Моранди, впечатленным работами де Кирико. Так возник союз трех художников и уже подкрепленная теорией «метафизическая живопись» с ее безмолвным миром аркад, башен, манекенов и повседневных предметов, изъятых из их привычного контекста. Союз продлился недолго, где-то до 1920 года, когда де Кирико увлекся живописью старых мастеров. И можно понять негодование Андре Бретона, заочно объявившего де Кирико главным художником сюрреализма, без которого не было бы ни Магритта, ни Ива Танги, ни Дали, когда тот вернулся в 1925 году в Париж с новыми картинами.

Читать еще:  Дизайнер и художник, Carnovsky

Надо признать, что Бретон не был одинок в своем неприятии постметафизического де Кирико — единственного классика ХХ века, до сих пор не удостоившегося полноценной ретроспективы вне Италии. Так что можно считать выставку в Третьяковке, выстроенную куратором и старшим научным сотрудником музея Татьяной Горячевой в сотрудничестве с итальянским куратором Джанни Меркурио не хронологически, а по главным темам, к которым художник постоянно возвращался (цитируя и самого себя), его мировой премьерой. К тому же еще и с русским акцентом. Важно, что зритель сможет проводить параллели и с постоянной галерейной экспозицией ХХ века, считает куратор. «Связи де Кирико с „русским миром“ обширны и порой неожиданны: в круг его знакомств и общения входили Павел Муратов, Вячеслав Иванов, Илья Зданевич, Михаил Ларионов и ряд художников из русской эмиграции», — говорит Горячева. Кстати, автором одной из первых монографий о де Кирико (1928) тоже был наш соотечественник Борис Терновец.

Джорджо де Кирико модернист, не изменивший классике

Орфей – уставший трубадур. 1970. Холст, масло. Фонд Джорджо и Изы де Кирико, Рим

Де Кирико родился в Греции в семье итальянского инженера-путейца и навсегда впитал в себя античность. «Я проводил свое время у моря, которое видело отплытие аргонавтов, и у подножия гор, где проходило детство Ахилла, получавшего мудрые наставления кентавра», — вспоминал художник. После смерти отца в 1905 году семья вернулась в Италию, во Флоренцию, с ее памятниками и музеями, знакомство с которыми тоже не прошло бесследно. После недолгого посещения местной Академии художеств де Кирико уехал в Мюнхен, где проучился в местной Академии художеств три года. Здесь на него сильнейшее впечатление произвела живопись швейцарца Арнольда Беклина (1827–1901) с его загадочными мифологическими сюжетами и необычной графической манерой письма. Мировоззрение же де Кирико сформировала модная тогда философия Фридриха Ницше.

С этим багажом 21-летний художник в 1909 году вернулся в Италию, где вскоре и определился, в каком направлении двигаться дальше. «Написав несколько небольших картин, я завершил свой беклинский период и начал писать картины, где попытался выразить то мощное мистическое чувство, которое вызывали во мне произведения Ницше». Три из этих работ — «Автопортрет», «Тайна осеннего полудня» и «Загадка оракула» — стали дебютом де Кирико в 1912 году на Осеннем салоне в Париже, куда он приехал годом раньше. Тогда же произошла его встреча с Гийомом Аполлинером, сразу же очарованным загадочным, «метафизическим» миром картин де Кирико и писавшим о серии его картин «Площади Италии»: «Странные пейзажи, полные новых идей, выразительнейшей архитектуры и сильного чувства». Аполлинер же ввел меланхоличного итальянца и в круг своих художников: Бранкузи, Дерен, Лорансен, Пикассо.

Неизвестно, как все сложилось бы дальше, если из-за начала войны де Кирико не вернулся бы на родину, где в 1917 году в Ферраре познакомился с бывшим футуристом Карло Карра и чуть позже — с Джорджо Моранди, впечатленным работами де Кирико. Так возник союз трех художников и уже подкрепленная теорией «метафизическая живопись» с ее безмолвным миром аркад, башен, манекенов и повседневных предметов, изъятых из их привычного контекста. Союз продлился недолго, где-то до 1920 года, когда де Кирико увлекся живописью старых мастеров. И можно понять негодование Андре Бретона, заочно объявившего де Кирико главным художником сюрреализма, без которого не было бы ни Магритта, ни Ива Танги, ни Дали, когда тот вернулся в 1925 году в Париж с новыми картинами.

Надо признать, что Бретон не был одинок в своем неприятии постметафизического де Кирико — единственного классика ХХ века, до сих пор не удостоившегося полноценной ретроспективы вне Италии. Так что можно считать выставку в Третьяковке, выстроенную куратором и старшим научным сотрудником музея Татьяной Горячевой в сотрудничестве с итальянским куратором Джанни Меркурио не хронологически, а по главным темам, к которым художник постоянно возвращался (цитируя и самого себя), его мировой премьерой. К тому же еще и с русским акцентом. Важно, что зритель сможет проводить параллели и с постоянной галерейной экспозицией ХХ века, считает куратор. «Связи де Кирико с „русским миром“ обширны и порой неожиданны: в круг его знакомств и общения входили Павел Муратов, Вячеслав Иванов, Илья Зданевич, Михаил Ларионов и ряд художников из русской эмиграции», — говорит Горячева. Кстати, автором одной из первых монографий о де Кирико (1928) тоже был наш соотечественник Борис Терновец.

Что нужно знать о Джорджо де Кирико перед походом в Третьяковку

Физический наполовину

Вряд ли кто-то, глядя на автопортрет Джорджо де Кирико 1945 года , где он изобразил себя обнаженным, скажет: «Какая превосходная физическая форма!» Скорее: «Какая метафизическая форма!» Де Кирико всегда был стариком или преждевременно состарившимся ребенком — и оставался им всю жизнь. И как раз поэтому своим искусством он во многом обогнал время.

Например, изобрел в 1909 году в Милане метафизическую живопись вместе с братом Андреа, взявшим впоследствии псевдоним Альберто Савинио. Свои картины он называет «загадками» — и действительно пустынные площади, свет заходящего солнца, длинные тени напоминают таинственную, замершую атмосферу середины августа в римском районе Эур. Архитектура на картинах де Кирико предвещает архитектуру периода фашизма: рациональную, выхолощенную, холодную, словно рассчитанную на безлюдность или на то, чтобы перекочевать в столь же метафизические и таинственные фильмы Микеланджело Антониони. Однако в отличие от лент последнего, где время пусть очень медленно, но течет, в картинах де Кирико оно словно застыло. Перед ними невозможно заснуть, более того, от их холодной атмосферы у зрителя возникает странное чувство тревоги.

Читать еще:  Знаменитые абстрактные картины

На самом деле метафизика имеет мало общего с живописью. Ее придумал философ Аристотель, чтобы попытаться растолковать нам мир идей, а не историю искусства. Де Кирико воспользовался этим понятием лишь для того, чтобы решить, может ли картина рассказать о чем-то, что нельзя увидеть, — то есть об идее, которая существует лишь в нашей голове. «Загадка осеннего дня» (1909), изображающая Флоренцию похожей на Чернобыль через год после аварии, — на самом деле нечто большее, чем просто картина, это скорее состояние души, воспоминание, переживание, меланхолия или что-то, напоминающее титульный лист поэтического сборника Леопарди.

Де Кирико предпочитал изображению реального мира выдуманный. Ровно то же самое он делал в своей жизни: когда ему в ней что-то не нравилось, он просто делал вид, что этого не существует, или придумывал что-то получше. Например, метафизическую живопись он предпочел датировать 1910 годом, а местом ее рождения обозначил не Милан, а Флоренцию. Де Кирико не любил Милан, который напоминал ему развязную девчонку. Зато обожал Флоренцию и Турин — двух полнеющих синьор среднего возраста. Позже он найдет воплощение любимых Флоренции и Турина сначала в русской балерине Раисе Гуревич, на которой женится в 1924 году, а затем в Изабелле, Изе, еще одной русской эмигрантке, с которой он познакомился в 1932 году и уже не расставался до конца своей жизни. Иза была ему не только женой, но и менеджером и матерью, от которой художник зависел, как маленький ребенок. С ней он переехал в Рим, в квартиру на площади Испании, где прожил до самой смерти.

Но перед этим де Кирико, как любой уважающий себя художник начала ХХ века, поехал в Париж, чтобы познакомиться с Пикассо и получить его одобрение, войти в окружение Аполлинера и сюрреалистов, поэтов и художников. В Париже его работы стали культовыми настолько, что им начали подражать даже такие художники, как Сальвадор Дали. Но когда он решил поменять стиль, то сразу же был изгнан за измену делу сюрреализма главой движения — поэтом Андре Бретоном. Который, по всей видимости, был к тому же весьма недоволен повышенным интересом парижских интеллектуалов к какому-то итальянцу.

Лучшие работы де Кирико созданы им за десять лет, с 1909 по 1919 год. Потом он действительно начинает стареть, объявив себя антимодернистом, тем самым помимо воли оказавшись предвестником постмодернизма. Смысл этого непонятного термина, ставшего очень модным в середине 70-х годов, так никто и не смог толком объяснить — кроме того что он дает возможность смешивать понемногу разные стили, создавая произведения не очень хорошего вкуса, китч.

Как и большинство художников, де Кирико был понят с опозданием: его первая выставка открылась в Риме в галерее Bragaglia только в 1919 году. Но и на ней оказалась продана единственная картина, а Роберто Лонги, одно слово которого в те времена решало судьбу художника, обрушился на него с критикой. На самом деле Лонги не совсем ошибался. Картины де Кирико начали со временем терять ауру таинственности и слишком смахивать на иллюстрации к «Илиаде», порой напоминая сложные нагромождения.

В 1935 году он уезжает в Нью-Йорк, где к нему приходит огромный успех и сотрудничество с Vogue и Harperʼs Bazaar. С началом Второй мировой войны возвращается в Европу и принимается писать автопортреты в костюме кавалера XVII века, таким образом вступив в свой «барочный» период и тем самым продемонстрировав то ли незаурядное чувство юмора, то ли ранние признаки слабоумия. Затем по подсказке супруги художник заводит скверную привычку ставить на картинах фальшивые даты, запутав под конец всех, включая самого себя, и перестав отличать фальшивки от подлинников. Стал ли он маразматиком или жуликом — мы никогда не узнаем, но когда ему попадалась собственная картина, уже переставшая нравиться, он писал на ней «Подделка» — во избежание недоразумений и тем самым
серьезно подрывая рынок.

Но время все же великодушно, и в 60–70-х годах, несмотря на обращение на рынке большого количества подделок с его подписью, наш великий художник начинает получать знаки внимания, почести, признание.

Его выставляют в престижных музеях. Он опять принимается писать во вновь вошедшем в моду стиле метафизики и создавать ужасные скульптуры из бронзы — обязательный этап для всех известных художников его поколения. Потеряв глубину, свойственную тайне, и мятежный дух молодости, де Кирико открывает для себя безмятежность старости и незамысловатую радость составления ребусов и шарад. Поэтому живопись последних лет скорее ребус, чем загадка. Его произведениями вдохновятся многие художники последующих поколений, в числе которых трансавангардист Сандро Киа. И даже Фумито Уэда, создатель PlayStation 2, воздаст должное де Кирико своими играми-бестселлерами Ico и Shadow of Colossus.

Уйдя в затворничество, играя себя самого, единственного персонажа из истории искусства, Джорджо де Кирико умер 20 ноября 1978 года в возрасте девяноста лет. Его метафизические площади к этому времени уже не будут пустынными: они заполнятся студентами и мобильной полицией. Вместо легкого западного ветерка сгустилась свинцовая тяжесть. Во времена революционного подъема никому более не нужны ни вневременная задумчивость архитектуры Джорджо де Кирико, ни его манекены.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector