Художник и писатель. Mark Maguire

Художник и писатель. Mark Maguire

Ричард Макгуайр «Здесь»

Автор комикса «Здесь», американец Ричард Макгуайр, заставляет нас оглядеться по сторонам. Запомните место, где вы находитесь, — каждую деталь, каждую мелочь. Оно уникально, потому что завтра что-нибудь обязательно изменится. А что будет через неделю? Через столетие? Ещё можно вернуться в прошлое. Что происходило в этом месте десять лет назад? Двадцать лет? Век? Десять тысячелетий? Автор сажает нас внутрь обыкновенного дома и, не меняя угол обзора, показывает нам истории, которые в разное время разворачивались на месте этой комнаты.

«Здесь» — самый необычный комикс, изданный на русском языке. Это одновременно графический роман и авангардный арт-проект, вырывающийся за пределы традиционных жанров. На каждом развороте графического романа крупно запечатлён фрагмент из жизни одного и того же места. Внутри разворота могут быть «окна» с фрагментами из других времён. Иногда эти фрагменты объединены общей идеей, иногда нет. Некоторые фрагменты при перелистывании находят продолжение, некоторые нет. Ричард Макгуайр отправляет читателя путешествовать во времени, демонстрируя ему такую разную повседневность.

Автор не делает очевидных выводов, не пытается интриговать, не оригинальничает, а лишь рассказывает истории из жизни Земли и, главное, простых людей. Иногда они получаются трогательными, иногда смешными, иногда грустными, а иногда просто странными.

Подобный созерцательный подход к повествованию понравится, конечно, не всем. О художественной ценности этого комикса идут бесконечные дискуссии. Кого-то «Здесь» тронет до глубины души, а кто-то, наоборот, после прочтения заявит, что это очередная перехваленная хипстерами пустышка.

Кого-то «Здесь» тронет до глубины души, а кто-то скажет, что это очередная перехваленная хипстерами пустышка.

Ричард Макгуайр не только написал сценарий, но и сам нарисовал комикс. Сочетая техники рисования акварелью и пастелью, а также векторную графику, он придал «Здесь» неповторимый стиль — этот комикс нельзя перепутать ни с чем другим. Однако и здесь не всё однозначно: на фоне традиционных комиксов минималистичный «Здесь» выглядит бедновато и не представляет особой ценности для поклонников техничного рисунка.

Бесспорно одно: российское издание комикса вышло отличным. Подразделение АСТ Corpus, ранее издавшее «Мауса», качественно подошло к переводу, вёрстке текста и выбору типографии — в общем, сделало всё, чтобы мы не задумывались о покупке «Здесь» на языке оригинала.

Шестистраничный стрип «Здесь» был опубликован в 1989 году на страницах контркультурного комикс-журнала RAW Арта Шпигельмана («Маус»). Спустя почти четверть века коротая история трансформировалась в одноимённый графический роман

Ричард Макгуайр не только комиксист, но и музыкант, автор игрушек-головоломок и кинематографист (Фото: Michael Maier)

«Каракули на миллион»: как писал свои магические полотна Марк Ротко, гениальность которого потомки доказывали в суде

Каракули на миллион

Что бы ни говорили маститые критики и наивные дилетанты о картинах Ротко, они признаны гениальными творениями даже Высшим судом Америки, и их стоимость оценивается в сотни миллионов долларов. Техника исполнения уникальных шедевров очень своеобразна. Но при этом Марк не любил, когда его причисляли к плеяде абстракционистов.

Художник говорил: «Что его зритель — это тот, кто видит не смешение красок, а взрыв человеческих эмоций, торжество экстаза и боль трагедии. Эти полотна мало лицезреть, их надо чувствовать, как живой организм. Может, поэтому Ротко не давал названий многим своим картинам, предоставляя место зрительской фантазии».

Не зря говорят, что истинное произведение искусства может оценить только человек с высоким интеллектом. А как же быть обычному наблюдателю, пришедшему насладиться прекрасным? Кем считать Ротко — гениальным художником или посредственным маляром? Марк и сам мучился этим вопросом, продав десятки своих картин за бесценок.

Судебный процесс, инициированный детьми художника, завершился вердиктом о несоответствии стоимости картин в договоре и их действительной художественной ценности. Эксперты, выступавшие на суде в защиту творчества мастера кисти, были единодушны в своем мнении. Несколько сотен картин было возвращено наследникам Ротко, а его имя вошло в десятку самых талантливых художников двадцатого века. Стоимость его работ была просто космической.

От реализма к абстракции

Маркус родился в еврейской семье Ротковичей, которые эмигрировали из России в США. Юноша учился в Йельском университете, когда в нем проснулся художник. Первые его работы были реалистичны, позже он начал писать сюжеты на тему древнегреческих мифов. В Нью-Йоркской школе дизайна, куда поступило молодое дарование, на него оказали влияние сторонники сюрреализма и кубизма. Именно к этому периоду творческой деятельности Марка относятся его первые экспрессивные полотна, о которых критики того времени отзывались очень позитивно.

Успех окрылил молодого человека, но он не мог полностью посвятить себя творчеству. Надо было зарабатывать на жизнь, тем более, у Ротковича появилась любимая девушка, мастер ювелирного дизайна по имени Эдит Сахар. Вскоре пара талантов соединилась узами брака. А в 1933 году состоялась первая персональная выставка абстракциониста в Портленде. Тогда он еще подписывал картины как Маркус Роткович. А через несколько лет художник взял псевдоним, который принес ему грандиозный успех. Мир узнал абстракциониста-экспрессиониста Марка Ротко.

Магия красок

В начале 30-х годов Марк Ротко вошел в состав союза художников США и основал группу “The Ten”, члены которой противопоставляли американскую живопись традиционной. Ротко выставлял свои работы все чаще, и скоро о его мастерстве с восторгом заговорили и на других континентах. Его стиль стал меняться, и затем художник совершенно отошел от предметности к цвету, перестав давать названия сюжетам своего творчества.

В этот период он создает четырнадцать картин для Хьюстонской церковной капеллы, которые считаются вершиной его художественного мастерства. Об этом цикле полотен Марк Ротко вспоминал очень вдохновенно и мечтал, чтобы зритель почувствовал те же яркие параллельные миры, что и автор, создавший эти божественные шедевры. Не зря, видимо, многие посетители церкви проливают слезы перед этими картинами.

Умение создавать огромные полотна с плоскостями яркого цвета, словно парящими в пространстве, принесло художнику большую популярность. Он даже был включен в список почетных гостей на инаугурации Кеннеди. Но после 1961 года произошел инцидент, после которого художник перестал общаться с главным семейством Америки. Сестра президента решила украсить интерьер своего особняка одной из работ Ротко. Автор был глубоко возмущен тем, что его полотна рассматривают как декорацию.

Красное на белом

Говорят, что все картины Марка обладают магическими свойствами, — они заставляют задуматься, но чаще почему-то вызывают боль и тревогу. Вероятно, поэтому осенью 2012 года в лондонской галерее “Тэйт Модерн” произошел случай, приведший к порче одного из бесценных полотен. Польский художник, долго взиравший на картину Ротко, вдруг неожиданно сделал на ней надпись черным фломастером. Буря эмоций, вызванная “Оранжевым, красным, желтым”, обошлась вандалу двумя годами тюремного заключения, а восстанавливать произведение искусства пришлось долгих полтора года.

Последнюю работу мастер написал в алых тонах. Тогда он уже знал о своем неизлечимом недуге и пристрастился к спиртному и антидепрессантам. К тому же, Ротко находился в тяжелейшем душевном кризисе из-за развода с женой. В феврале 1970 года, открыв студию, ассистент нашел учителя мертвым на белом полу в луже крови. Художник покончил жизнь самоубийством. Через несколько лет была написана пьеса “Red”(“Красное”) о жизни и творчестве Марка Ротко, которая имела такой же грандиозный успех, как и полотна великого мастера.

Читать еще:  Сюрреалистические картины. Mike Worrall

БОНУС

Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов

Тони Магуайр

Биография писателя

Тони Магуайер — американская писательница. Стала известна благодаря книге «Только не говори маме. История одного предательства».

Роман Тони Магуайер «Только не говори маме. История одного предательства» — это откровенные мемуары жестокого обращения с самой писательницей в детстве. Произведение стало бестселлером 2007 года в Великобритании. Тони говорит, что эта исповедь помогла ей справиться с прошлым и понять, что нет ничего постыдного в том, чтобы быть жертвой.

За первой книгой последовала следующая, ещё более душераздирающая «Когда вернётся папа. История одного предательства». Кошмар вернулся вместе с возвращением из тюрьмы отца, который был приговорен к заключению за изнасилование собственной дочери. Самое ужасное, что мать повернулась к Магуайр спиной, продолжая играть в семью и принимать мужа.

Из-под пера Тони вышло еще 4 книги. Все разные, но с одной общей чертой: все жертвы считали себя виновными во всех бедах, случившихся с ними. Писательница верит, что её произведения помогут разрушить негласное табу на закрытые темы: психологического, физического насилия и психических заболеваний.

На сегодняшний день Тони Магуайер издано свыше 1,5 миллионов книг по всему миру.

Лучшие книги автора

Никто не придет. История одной жесток.

Когда вернётся папа. История одного.

Я буду тебе вместо папы. История одно.

Только не говори маме. История одного.

Похожие авторы:

Упоминание книг автора:

  • Книги про необычных детей Подборки
  • Книги об аутсайдерах Подборки

Цитаты из книг автора

Скажите, пожалуйста, каким образом можно прочитать книгу на сайте?

. мы должны пережить горе, чтобы оценить счастье.

Если цветок симпатичный, то он уже не сорняк.

Люди говорят,время лечит, — я бы сказала,что под воздействием времени все лишь выцветает. Если бы воспоминания были маленькими кусочками ткани,я бы выкрасила счастливые в яркие летние тона и сшила бы из них большое лоскутное одеяло. Для печальных приберегла бы темные,мрачные оттенки грозового неба и подшила бы их снизу,чтобы не так бросались в глаза.

«Но пройдя через столько ненависти, жестокости и презрения, она осталась человеком. Человеком, способным любить, любить и прощать.»

Последние рецензии на книги автора

Почему у одних детей счастливое детство, а другим приходиться пережить все круги ада?

Хотя тема произведения для меня не нова, но я был в шоке. Бедная девочка Тони пережила изнасилование родным отцом, и не единожды, с извращениями. Но помимо этого, её предала родная мать. Изнасилования отцами, отчимами, родственниками, как не печально частое явление. А вот отношение матери к своей единственной дочери, такое я видел в первые. Это девочка настоящий герой, она смогла преодолеть столько трудностей, столько предательств. Можно сказать, она была одна против всего общества.

Такие книги конечно должны существовать, я даже рад что Тони смогла раскрыть глаза близких родственников на своих родителей, жаль в то время многие уже были в могиле. Только одна мысль при чтении многих ситуаций не давала мне покоя. Сколько извращенцев с наслаждением читают эту исповедь. Там, где мне было неприятно, кто-то точно упивался наслаждением. Описание сексуальных сцен настолько подробно, что местами я откладывал на время книгу. Как же тяжело было автору писать и перечитывать свои страницы, снова переживая всё это.

У меня наливались глаза кровью. В начале на поведение матери, а потом и всего окружения девочки в целом. Только пару человек не осудили её. Врач обвинил Тони во всех грехах отца. Учителя, дети и их родители, все отвернулись. Что это за общество? Что за бессердечные твари. Все удивлялись, почему она терпела и не говорила маме, следовательно она сама виновата. Бред, полный бред. Я не встречал ни одной жертвы, которая созналась маме, все открывалось по двум причинам, беременность, заболевание. Только один раз в моей практике девушка призналась учительнице. Если бы в жизни мне довелось встретить мать Антуанет, не сдержался бы, избил. Надеюсь, хоть одному участнику событий, который гнобил и унижал Тони, стало стыдно после этой книги.

Реакция врачей, которые занимались лечением уже девушки тоже удивляет. Что за вопросы, получала ли она сексуальное удовольствие. В шесть лет. Ей было страшно, противно, мерзко. Какое удовольствие. Я бы натравил насильников на этих «врачей», а потом пытал, как ваши ощущения, вам понравилось.

Слишком много гнева после этой книги.

#БК_2019 (Книга, написанная после вашего рождения.)

Марк Дион: «Мир искусства — анахронизм с экономической точки зрения»

Фонд V—A-C («Виктория — искусство быть современным») открыл в Casa dei Tre Oci в Венеции выставку «Наследие будущего / Futures Histories», на которой американец Марк Дион и россиянин Арсений Жиляев очень по-разному корректируют наше понимание музея, его политических и социальных ролей. Валентин Дьяконов («Коммерсантъ») поговорил с Марком Дионом о том, что его больше всего волнует в мире (искусства).

Марк Дион. Фото: Алекс Магуайр, courtesy Фонд V—A-C

Валентин Дьяконов: Мы с вами, к сожалению, не знакомы, поэтому мой вопрос может показаться наивным. В статьях и рецензиях на ваши выставки вас часто называют «исключительно приятным парнем», что редкость для художника. Вы таким уродились или ваша «исключительная приятность» — следствие того, что вам удалось найти дорожку из клаустрофобического арт-мира к глобальным проблемам, затрагивающим каждого? Таким, например, как природа, экология и так далее?

Марк Дион: Правда в том, что я всегда предпочитал сотрудничество конкуренции и уважаю добрых и мягкосердечных людей. Такое отношение выработалось в студенческие годы. Несколько моих преподавателей очень поддерживали меня и моих сверстников. [Художники] Джозеф Кошут, Томас Лоусон, Барбара Крюгер, Марта Рослер, [художественные критики] Крейг Оуэнс и Бенджамин Бухло — все они, каждый по-своему, ввели нас в контекст существования художника. Они были невероятно щедры, яростно защищали нас и вели себя исключительно по-товарищески. Так что мне всегда казалось, что часть моей работы — заботиться о новых поколениях, делиться успехом и быть приятным парнем. Без сомнения, все добрые дела, сделанные мной как художником, принесли невероятные плоды в виде дружбы и глобальной поддержки моих начинаний. Мудакам, как правило, довольно одиноко.

В.Д.: Основой ваших исследований часто становится викторианская эпоха. Мне всегда казалось удивительным, что Джозеф Пакстон, великий специалист по парникам — а, следовательно, и растениям, — является одновременно и архитектором прообраза модернистской, техницистской архитектуры — Хрустального дворца? Как вы думаете, эта взаимосвязь природы и технической цивилизованности до сих пор является для Запада своеобразной матрицей? И не пора ли что-то поменять?

М.Д.: Хрустальный дворец как парадигма удивителен. Он был гибридом выставочных идеологий — националистской, технофилической, коммерческой, милитаристской, эстетской — всем и сразу. Он предвосхищал и музей, и всемирные выставки, и торговые центры. Дворцу не надо было скрывать свою роль витрины достижений нации и глобального колониализма. Это откровенное выражение национального превосходства в форме выставки. Думаю, его влияние до сих пор чувствуется. Тем не менее столь прямую демонстрацию силы, воспринимающей себя как внутренне непротиворечивую, сегодня, к счастью, почти невозможно себе представить на Западе.

Читать еще:  Современная художница. Татьяна Захарова

Выставка как форма уже не основной носитель идеологии. Музеи и выставочные проекты соревнуются с огромным количеством информационных носителей — прессой, кино, телевидением, интернетом. В каждом из этих медиа есть пространство для альтернативы и инакомыслия. Если бы даже возникло желание возвышать цивилизацию через культуру, было бы трудно сконструировать величественное повествование только в одной форме. Правда, люди и страны все равно пытаются. Выставки вроде «Документы» в Касселе, Венецианской и других биеннале являются либеральными вариантами поиска смысла и больших нарративов, а всемирные выставки и олимпиады — более реакционные варианты того же самого.

В.Д.: Вы исследуете природу в контексте сложной системы институций современного искусства, спонсорами которых часто выступают компании, далекие от защиты окружающей среды. Как бы вы описали свое место в этой системе — с экономической и политической точек зрения?

М.Д.: Я не очень-то ищу позицию политической непогрешимости. Каждый самолет, гамбургер, заказ — это компромисс. Университеты, с которыми я сотрудничаю, в похожей ситуации — они в равной степени опутаны сетями сомнительных связей и контактов, от медицинских, фармакологических и химических корпораций до армии и Уолл-стрит. Так что я пытаюсь выявить и поставить на первый план некоторые противоречия и стать раздражителем для ситуации. Мои стратегии полностью зависят от контекста и предыстории, поэтому мне трудно определить свое конкретное место в системе. То же самое и с экономической точки зрения. Мне, как и всем нам, приходится оплачивать счета. Я не нахожусь вне капитализма. Мир искусства — анахронизм с экономической точки зрения, он все еще зависит от богатых покровителей. С одной стороны, произведение искусства как товар полностью независимо от производства или потребительной стоимости, с другой — оно остается заключенным в систему обмена, возникшую еще до Новейшего времени.

В.Д.: Ваша практика связана с кропотливой исследовательской работой. Вы не чувствуете себя белой вороной в арт-мире, который до сих пор ориентирован на показ и продажу объектов?

М.Д.: Иногда чувствую, но нас целая стая, и бывает, что мы собираемся вместе. Наше общество белых ворон объединяет деятельный интерес к истории окультуривания природы. Мы принимаем всех — живописцев, фотографов, скульпторов, авторов и исполнителей перформансов, писателей и художников-активистов. Мы объединены общим вектором исследований социального статуса категории «природного» в нынешние времена кризиса биологического разнообразия. Мы читаем одни книги, разделяем многие ценности этики сохранения природы и чувствуем непрерывность художественного самовыражения от наскальной живописи и до наших дней.

В.Д.: Выставка, объединяющая художников из России и США, обречена на выявление разных межличностных и методологических различий. У вас была стратегия сотрудничества с Арсением Жиляевым?

М.Д.: Никакой стратегии не было. Когда я впервые услышал о потенциальном проекте, то прошел ускоренный курс знакомства с работами Арсения, прочел и просмотрел все, до чего смог добраться. К моему немалому облегчению между нашими областями есть сильное соответствие. Арсений расширил дискурс институциональной критики и продвинул его вперед настолько же мощно, насколько мое поколение поставило изначальный вопрос о ней. Майкл Ашер, Ханс Хааке, Марсель Бротарс — столько всего сделано на тему музеев и формирования знаний в западном контексте, но упор Арсения на российский опыт, безусловно, очень важен. К тому же, он умело использует юмор как критический инструмент, подобно тому как это делают Андреа Фрэзер, Кристиан Филипп Мюллер, Фред Уилсон и я. Рад видеть, кстати, что он тоже «исключительно приятный парень».

В.Д.: В одном интервью вы говорили, что общая платформа для разных ответвлений прогрессивной политической мысли может возникнуть на базе заботы об экологии. Сейчас на подъеме марксистская мысль, чему порукой — тема нынешней Венецианской биеннале. Как вы думаете, у экологии все еще есть шанс объединить людей в борьбе за добро?

М.Д.: Я не испытываю оптимизма касательно общих целей человечества. И тем не менее только окружающая среда может стать такой целью. Чудовищные последствия изменения климата, коллапс морской экосистемы, загрязнение воздуха, перенаселенность — все эти феномены не знают национальных и этнических границ. Мир на грани того, чтобы медленно и необратимо превратиться в место сильно меньшего разнообразия и количества стратегий для выживания. Океаны особенно пострадали, но и заповедники дикой природы тоже стремительно деградируют. А то, что там происходит, влияет и на вопросы пищевой безопасности, политической автономии, производства энергии, на все, что касается больших городов. По этим вопросам нет внятной программы решений, а экологические организации недостаточно вовлекают аудиторию.

Левые в западном арт-мире не очень-то интересуются экологией. Думаю, дело в том, что у современного искусства высокий статус космополитического феномена. В художественном сообществе проблемы окружающей среды воспринимаются как второстепенная тема по сравнению с политикой идентичности и критикой товарного капитализма. Правда, теперь, когда городские элиты почувствовали экологический кризис, возникнет, наверное, и критическое искусство об этом. Мне кажется, на последней «Документе» было несколько значимых работ, посвященных окружающей среде, а вот нынешняя Венецианская биеннале снова окопалась вокруг марксистской мысли.

Существует серьезная международная сеть художников, работающих с социальной экологией, окружающей средой и животными. Одни ищут практические решения, другие занимаются активизмом, а третьи исследуют политику эстетизации природы или погружаются в историю идей, как я, например. Мы друг друга знаем, делаем все возможное ради того, чтобы распространять наши идеи и учить нашим методам. То, что мы не в центре современных дебатов, не делает нас невидимками.

Марк Дион: «Мир искусства — анахронизм с экономической точки зрения»

Фонд V—A-C («Виктория — искусство быть современным») открыл в Casa dei Tre Oci в Венеции выставку «Наследие будущего / Futures Histories», на которой американец Марк Дион и россиянин Арсений Жиляев очень по-разному корректируют наше понимание музея, его политических и социальных ролей. Валентин Дьяконов («Коммерсантъ») поговорил с Марком Дионом о том, что его больше всего волнует в мире (искусства).

Валентин Дьяконов: Мы с вами, к сожалению, не знакомы, поэтому мой вопрос может показаться наивным. В статьях и рецензиях на ваши выставки вас часто называют «исключительно приятным парнем», что редкость для художника. Вы таким уродились или ваша «исключительная приятность» — следствие того, что вам удалось найти дорожку из клаустрофобического арт-мира к глобальным проблемам, затрагивающим каждого? Таким, например, как природа, экология и так далее?

Марк Дион: Правда в том, что я всегда предпочитал сотрудничество конкуренции и уважаю добрых и мягкосердечных людей. Такое отношение выработалось в студенческие годы. Несколько моих преподавателей очень поддерживали меня и моих сверстников. [Художники] Джозеф Кошут, Томас Лоусон, Барбара Крюгер, Марта Рослер, [художественные критики] Крейг Оуэнс и Бенджамин Бухло — все они, каждый по-своему, ввели нас в контекст существования художника. Они были невероятно щедры, яростно защищали нас и вели себя исключительно по-товарищески. Так что мне всегда казалось, что часть моей работы — заботиться о новых поколениях, делиться успехом и быть приятным парнем. Без сомнения, все добрые дела, сделанные мной как художником, принесли невероятные плоды в виде дружбы и глобальной поддержки моих начинаний. Мудакам, как правило, довольно одиноко.

Читать еще:  Страсти к большим формам. Fernando Botero

В.Д.: Основой ваших исследований часто становится викторианская эпоха. Мне всегда казалось удивительным, что Джозеф Пакстон, великий специалист по парникам — а, следовательно, и растениям, — является одновременно и архитектором прообраза модернистской, техницистской архитектуры — Хрустального дворца? Как вы думаете, эта взаимосвязь природы и технической цивилизованности до сих пор является для Запада своеобразной матрицей? И не пора ли что-то поменять?

М.Д.: Хрустальный дворец как парадигма удивителен. Он был гибридом выставочных идеологий — националистской, технофилической, коммерческой, милитаристской, эстетской — всем и сразу. Он предвосхищал и музей, и всемирные выставки, и торговые центры. Дворцу не надо было скрывать свою роль витрины достижений нации и глобального колониализма. Это откровенное выражение национального превосходства в форме выставки. Думаю, его влияние до сих пор чувствуется. Тем не менее столь прямую демонстрацию силы, воспринимающей себя как внутренне непротиворечивую, сегодня, к счастью, почти невозможно себе представить на Западе.

Выставка как форма уже не основной носитель идеологии. Музеи и выставочные проекты соревнуются с огромным количеством информационных носителей — прессой, кино, телевидением, интернетом. В каждом из этих медиа есть пространство для альтернативы и инакомыслия. Если бы даже возникло желание возвышать цивилизацию через культуру, было бы трудно сконструировать величественное повествование только в одной форме. Правда, люди и страны все равно пытаются. Выставки вроде «Документы» в Касселе, Венецианской и других биеннале являются либеральными вариантами поиска смысла и больших нарративов, а всемирные выставки и олимпиады — более реакционные варианты того же самого.

В.Д.: Вы исследуете природу в контексте сложной системы институций современного искусства, спонсорами которых часто выступают компании, далекие от защиты окружающей среды. Как бы вы описали свое место в этой системе — с экономической и политической точек зрения?

М.Д.: Я не очень-то ищу позицию политической непогрешимости. Каждый самолет, гамбургер, заказ — это компромисс. Университеты, с которыми я сотрудничаю, в похожей ситуации — они в равной степени опутаны сетями сомнительных связей и контактов, от медицинских, фармакологических и химических корпораций до армии и Уолл-стрит. Так что я пытаюсь выявить и поставить на первый план некоторые противоречия и стать раздражителем для ситуации. Мои стратегии полностью зависят от контекста и предыстории, поэтому мне трудно определить свое конкретное место в системе. То же самое и с экономической точки зрения. Мне, как и всем нам, приходится оплачивать счета. Я не нахожусь вне капитализма. Мир искусства — анахронизм с экономической точки зрения, он все еще зависит от богатых покровителей. С одной стороны, произведение искусства как товар полностью независимо от производства или потребительной стоимости, с другой — оно остается заключенным в систему обмена, возникшую еще до Новейшего времени.

В.Д.: Ваша практика связана с кропотливой исследовательской работой. Вы не чувствуете себя белой вороной в арт-мире, который до сих пор ориентирован на показ и продажу объектов?

М.Д.: Иногда чувствую, но нас целая стая, и бывает, что мы собираемся вместе. Наше общество белых ворон объединяет деятельный интерес к истории окультуривания природы. Мы принимаем всех — живописцев, фотографов, скульпторов, авторов и исполнителей перформансов, писателей и художников-активистов. Мы объединены общим вектором исследований социального статуса категории «природного» в нынешние времена кризиса биологического разнообразия. Мы читаем одни книги, разделяем многие ценности этики сохранения природы и чувствуем непрерывность художественного самовыражения от наскальной живописи и до наших дней.

В.Д.: Выставка, объединяющая художников из России и США, обречена на выявление разных межличностных и методологических различий. У вас была стратегия сотрудничества с Арсением Жиляевым?

М.Д.: Никакой стратегии не было. Когда я впервые услышал о потенциальном проекте, то прошел ускоренный курс знакомства с работами Арсения, прочел и просмотрел все, до чего смог добраться. К моему немалому облегчению между нашими областями есть сильное соответствие. Арсений расширил дискурс институциональной критики и продвинул его вперед настолько же мощно, насколько мое поколение поставило изначальный вопрос о ней. Майкл Ашер, Ханс Хааке, Марсель Бротарс — столько всего сделано на тему музеев и формирования знаний в западном контексте, но упор Арсения на российский опыт, безусловно, очень важен. К тому же, он умело использует юмор как критический инструмент, подобно тому как это делают Андреа Фрэзер, Кристиан Филипп Мюллер, Фред Уилсон и я. Рад видеть, кстати, что он тоже «исключительно приятный парень».

В.Д.: В одном интервью вы говорили, что общая платформа для разных ответвлений прогрессивной политической мысли может возникнуть на базе заботы об экологии. Сейчас на подъеме марксистская мысль, чему порукой — тема нынешней Венецианской биеннале. Как вы думаете, у экологии все еще есть шанс объединить людей в борьбе за добро?

М.Д.: Я не испытываю оптимизма касательно общих целей человечества. И тем не менее только окружающая среда может стать такой целью. Чудовищные последствия изменения климата, коллапс морской экосистемы, загрязнение воздуха, перенаселенность — все эти феномены не знают национальных и этнических границ. Мир на грани того, чтобы медленно и необратимо превратиться в место сильно меньшего разнообразия и количества стратегий для выживания. Океаны особенно пострадали, но и заповедники дикой природы тоже стремительно деградируют. А то, что там происходит, влияет и на вопросы пищевой безопасности, политической автономии, производства энергии, на все, что касается больших городов. По этим вопросам нет внятной программы решений, а экологические организации недостаточно вовлекают аудиторию.

Левые в западном арт-мире не очень-то интересуются экологией. Думаю, дело в том, что у современного искусства высокий статус космополитического феномена. В художественном сообществе проблемы окружающей среды воспринимаются как второстепенная тема по сравнению с политикой идентичности и критикой товарного капитализма. Правда, теперь, когда городские элиты почувствовали экологический кризис, возникнет, наверное, и критическое искусство об этом. Мне кажется, на последней «Документе» было несколько значимых работ, посвященных окружающей среде, а вот нынешняя Венецианская биеннале снова окопалась вокруг марксистской мысли.

Существует серьезная международная сеть художников, работающих с социальной экологией, окружающей средой и животными. Одни ищут практические решения, другие занимаются активизмом, а третьи исследуют политику эстетизации природы или погружаются в историю идей, как я, например. Мы друг друга знаем, делаем все возможное ради того, чтобы распространять наши идеи и учить нашим методам. То, что мы не в центре современных дебатов, не делает нас невидимками.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector