Ясный свет и обрывистые горы. Robin Mason

Ясный свет и обрывистые горы. Robin Mason

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Тайные виды на гору Фудзи

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

Тайные виды на гору Фудзи

Somebody’s shouting up at а mountain…

Pictures of Home

Там, на вершине Фудзи…

1.1. FUJIⓔ СТАРТАП

Глотнув бондовского мартини (коктейль «Над Схваткой», как называло его внутреннее меню яхты), Федор Семенович откинулся на спинку шезлонга и стал следить за ползущим по синему простору катером, на котором уплыл Ринат.

Когда катер слился с белой тушей чужой мегаяхты, Федор Семенович наконец поднял глаза и разрешил себе заметить молодого человека в тертых джинсах, белой бейсболке и такого же цвета майке с синим принтом на груди. Рядом с ним на палубе стоял вместительный акушерский саквояж из желтой кожи.

– Добрый день, – сказал Федор Семенович и сделал такое движение, словно совсем уже собрался встать, но в последний момент не нашел достаточно сил. – Извините, загляделся на море. Вы из того стартапа, про который говорил Ринат Мусаевич?

– Да, – ответил молодой человек. – Он меня, собственно, и привез. Так вот и прыгаю с яхты на яхту.

– Присаживайтесь тогда, – сказал Федор Семенович, указывая на шезлонг напротив, – я немного отдохнуть хотел, а тут как раз тень.

Молодой человек снял бейсболку, положил ее на шезлонг таким образом, чтобы видна была надпись на ней, и деликатно присел рядом. На бейсболке было написано: «SKOLKOVO SAILING TEAM». Видимо, молодой человек давал понять, что у него тоже есть лодка, но пока еще маленькая. Федор Семенович хмыкнул.

– Дамиан Улитин. Можно на «ты».

– Точно Дамиан? А не Демьян?

Дамиан выдержал взгляд Федора Семеновича.

– Точно. Могу паспорт показать.

Федор Семенович внимательно оглядел Дамиана.

Тому было на вид лет тридцать с небольшим. Уверенная улыбка, высокий сократовский лоб, черные волосы и бородка – то ли широкая goatee, то ли узкая шкиперская. В Дамиане чувствовалась сладкая восточная – скорее всего, среднеазиатская – кровь и такая же сладкая восточная нега.

– Интересно, – сказал Федор Семенович, – столько слышу про эти сколковские стартапы, а встречаю впервые. Ну расскажи, как вам там стартапится.

– Вас стартапы вообще интересуют? – спросил Дамиан. – Или конкретно мой?

– И вообще, и твой.

У Федора Семеновича была такая привычка – задать собеседнику какой-нибудь замысловатый сложный вопрос, требующий долгого ответа, а потом, слушая вполуха, приглядываться к его мимике и жестикуляции, как бы внюхиваясь в чужую душу. Часто удавалось многое понять еще до обсуждения конкретных вопросов.

Дамиан нарочито комическим жестом почесал затылок.

– Если вообще, – сказал он решительно, – то девяносто процентов всех стартапов – это чистой воды кидалово.

– Ух ты. Прямо-таки кидалово?

– Ну не в прямом уголовном смысле. Просто их начинают с одной целью – создать видимость движухи, чего-то такого многообещающего и рвущегося в небо, и сразу, пока никто не разобрался, эту видимость продать. Продают в таких случаях, по сути, презентацию с картинками, файл программы «power point», а деньги берут настоящие.

– Серьезно? – опечалился Федор Семенович.

– То есть люди с самого начала думают не над тем, как перевернуть рынок, или хотя бы предложить людям новый продукт или там услугу, а над тем, как склеить эффектное чучело. Продемонстрировать рост, сделать отчетность с красивыми цифрами, заинтересовать инвестора, снять лавандос и отчалить. Работают не над идеей, а над слайдом. При этом продают, как правило, клон какого-нибудь клона, только слова подбирают другие, чтобы узнать было трудно…

Говорил Дамиан быстро, горячо и как бы очень искренне – такое ощущение возникало из-за того, что его слова налезали друг на друга, словно им было тесно во рту. Почему-то это вызывало доверие.

– То есть осваивают средства? – понимающе спросил Федор Семенович.

– Вот именно. Можно бюджет пилить, а можно на стартапах поднимать. Суть одна и та же.

Жестикуляция у Дамиана была энергичная и изящная – он как бы помогал руками своим словам и смыслам, разбивая перед ними невидимую преграду. Это тоже скорее вызывало доверие, чем наоборот.

– Да… Грустно, – сказал Федор Семенович. – Что же это, наше национальное свойство?

Дамиан отрицательно помотал головой.

– Да нет, не думаю. В Америке в точности то же самое. Но там стартаперу на порядок проще. Там идею можно продать. А у нас – как правило, только реализацию.

– А то вы не знаете. Американцы же деньги печатают. Сколько им в голову придет, без тормозов. Вытирают ими задницу, прикуривают от них и так далее – и нам потом кидают, чтобы мы за них у обменника дрались… Но до нас все равно одни брызги долетают. А у них там Ниагара из бабла. Источник всех земных смыслов. Американские стартапы на этой Ниагаре мельницы. Большинство – пустышки, разводка. Но Ниагара такая, что ей все равно. Зато, если хоть одна мельница что-то такое начнет реально производить, об этом весь мир узнает. Поэтому Америка может покупать идеи. А у нас…

– Да какое там, – вздохнул Дамиан. – Вот в Сколково как? Сразу спрашивают – а продукт у тебя есть? Продажи? Клиенты? Покажи. Хотят, значит, чтобы наши юноши и девушки, затянув пояса, в условиях санкций с нуля раскрутились на вечной мерзлоте аж до продаж и клиентов – и только потом отечественный инвестор, экономя на футбольных клубах и баскетбольных командах, понесет им свои кровные. Которые на залоговом аукционе заработал… Какая норма прибыли интересует отечественного инвестора, вы знаете. И требуют, чтобы у стартапа был мировой уровень, не меньше. Желательно сразу новая фирма «Эппл»… Кровососы.

– Откровенный ты парень, – улыбнулся Федор Семенович. – Мне это симпатично. И направление работы у тебя хорошее – список «Форбс» обслуживать. Когда придумал-то?

– Еще в институте. Когда курсовую писал по социальному партнерству.

Дамиан вынул из кармана сложенный вдвое лист тонкой бумаги и протянул его Федору Семеновичу.

Федор Семенович поглядел в бумажку, усмехнулся и уважительно поднял бровь.

– Впечатляет, – сказал он, возвращая листок Дамиану. – Даже Юру развел. А почему на бумаге показываешь?

– Потому что… – Дамиан вынул из кармана зажигалку, поднес к листку и поджег его, – говорить вслух о таких предметах неразумно. Это может быть записано подслушивающим устройством и использовано. А сейчас никаких следов уже нет. Прайвеси клиента – святыня номер один.

Он пустил по ветру быстро дотлевающие остатки бумажки.

– Хорошо, – сказал Федор Семенович. – Про клиентуру понятно. Ринат Мусаевич за тебя тоже ручается, что для меня самое важное. Так что ты хочешь мне продать? Если коротко?

– Счастье, – сказал Дамиан.

– Да? – развеселился Федор Семенович. – А откуда ты его завозить будешь? Там его вообще много? А то давай я оптом все возьму.

– Это не так просто. Счастье – это психический эффект. Ваше, так сказать, субъективное состояние в конце определенной процедуры. Продать и купить можно только процедуру. То есть технологию достижения счастья.

– И много у тебя процедур?

– Сейчас около десяти.

– А какой ценовой диапазон?

– Три таера, – ответил Дамиан. – Некоторые варианты недорогие. Другие значительно дороже. Есть, не побоюсь сказать, совершенно революционные подходы и решения. Вы инвестируете не столько в сам стартап, сколько в конкретную технологию. Иногда даже становитесь ее первым пользователем. Поверьте, Федор Семенович, я предлагаю уникальный опыт. Если уж тратить деньги, то на это. К сожалению, очень мало людей на Земле имеет такую возможность.

Ясный свет и обрывистые горы. Robin Mason

ДЖОРДЖ ГОРДОН БАЙРОН

ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ

Перевод с английского

Д. Урнов ЖИВОЕ ПЛАМЯ СЛОВ

Такой книги у нас еще не было. Не было каждому читателю доступной картины английской романтической поэзии.

Конечно, читателю важна не «картина». К чему читателю, если только вместо чтения не занимается он коллекционерски-количественным улавливанием книг, набор имен и названий? Мы знаем Байрона. Нам известно имя Шелли. Но их современники, Вордсворт или Кольридж, почти ничего для нас не значат даже как имена. Может быть, это объективный приговор истории, и наша память не усвоит других имен, других стихов, кроме тех, что уже являются нашим достоянием, как «Вечерний звон» Томаса Мура и байроновское «Прощай — и если навсегда, то навсегда прощай» (в переводе Пушкина)? Поставить очередную книгу на полку и карточку в библиотечный каталог не трудно, но культурная память народа пополняется в исключительных случаях, исключительными силами.

Читать еще:  Человеческие эмоции. Gwen Manfrin

Байрон, созданный Лермонтовым на русском языке.

Блок и Байрон… Но ведь «Не презирай сонета, критик», стихотворение Вордсворта, ввел в наш обиход Пушкин, баллады Роберта Саути переведены Жуковским. С другой стороны, Байрона, за несколькими исключениями, переводили посредственно, а он стал «властителем дум», наших дум. История расставила имена, произведения, достоинства, недостатки поэтов по своей, проверенной, очень стойкой шкале, и это только кажется, будто подвергнуть пересмотру такой приговор довольно легко — исследовать, перевести, издать…

Байрон и его современники, пережившие разлад со своей эпохой, возлагали большие надежды на суд будущего. Гениально одаренный и в свое время «убитый критикой», Джон Китс выразил это особенно отчетливо в стихах о славе-«дикарке»: она бежит от поэта, когда он стремится утвердить себя во мнении читателей, и, напротив, послушно следует за ним, когда ему все равно, когда поэта, быть может, уже нет в живых. Китс, казалось бы, испытал это на себе, он критикой позднейшей был не только воскрешен, но превознесен выше всякой меры, будто некое земное божество, само олицетворение поэзии. Еще более поразительно даже не воскрешение, а открытие старшего современника английских романтиков, их предшественника — Вильяма Блейка. В свое время он был не то что «убит» или уничтожен критическим к себе отношением. Его как бы не заметили, он вроде не существовал для своих современников, в том числе даже для таких, как Байрон.

Открыв для себя новое и вместе с тем старое имя, мы сразу начинаем думать, будто мы объективнее, прозорливее и, так сказать, «умнее» современников поэта. Но точно ли представляем мы себе, в чем состоял приговор истории поэту?

«Тигр» Блейка (в переводе С. Я. Маршака) — эти стихи современники знали, заучивали их наизусть, передавали из уст в уста. Таких стихов нельзя не знать. «Нам нечего было сказать об эпохе, если бы она отвергла такого поэта», — говорит исследователь о Шекспире, которого, как оказывается, его эпоха знала и ценила, хотя длительное время считалось, будто «поэт поэтов» обрел славу только в веках. Между прочим, романтики всеми силами развивали мысль о «безвестном Шекспире», принимая его в таком, «безвестном», варианте за образец поэтической судьбы. Сами они шли подчас на заведомое «непризнание», добиваясь его почти так же, как славы. Это был пункт их поэтической программы, выполнявшейся ими неукоснительно во имя утверждения личности.

Вот что у них при этом получалось.

«О, я страдаю. Интересно, а как я, объятый страданием, выгляжу?» — фраза эта не подлинная, карикатурная, из сатирического романа, который был написан тогда же, в романтическую пору, и очень похоже изображал целый кружок английских романтиков. Насколько похоже, судить можно по тому, что романтики не только не обиделись на автора, но даже сами, при всем их, так сказать, программном самолюбии, снабжали автора материалом. Ситуация с разглядыванием собственных «страданий» была подсказана Шелли, имевшим в виду прежде всего себя. Был там и Байрон, выведенный под именем Сэра Кипариса. Был Кольридж, изъяснявшийся в ответ на пустяковые вопросы заумным философским жаргоном: на простые вопросы поэт-мыслитель вовсе не знал ответа. И, кажется, даже Кольридж не обиделся. Сатира была остра, смешна и вместе с тем, как видно, поддерживала по-своему все ту же программу романтического индивидуализма. Сатирик не обидел своих друзей-романтиков потому, что, посмеявшись над их слабостями, он все-таки выдержал объективную мору оценки: посмеялся, не отрицая, что это гениальные головы.

У Пушкина, уже совершенно серьезно, отмечено то же противоречие: между истинной энергией поэтического слова и неэкономным, «вялым», по выражению Пушкина, ее использованием. Эта вялость, по наблюдениям Пушкина, возникала у романтиков на переходах, таких сложных переходах, как движение от замысла к исполнению, от удачной строки к целой поэме. С уникальной, невиданной до тех пор силой романтики умели произнести «я», но, отстаивая свободу самовыражения, они забывали подчас о правах и интересах читателя. «У мистера Вордсворта, как видно, весьма свободные понятия о размерах произведения», — язвил критик «Эдинбургского обозрения», вообще враждебно настроенного к романтикам. Держась канонов поэтической старины, «Обозрение» в целом просчиталось, а все-таки в замечаниях его даже Пушкину слышался «голос истинной критики». Например, «Прогулка» Вордсворта, по поводу которой «Обозрение» так и выразилось: «Не пойдет!» — растянулась на восемь пространных частей. Положим, и восемь частей могут быть проглочены единым духом, как мало нам десяти глав «Онегина», но если учесть, что «Прогулка» — это практически бессобытийное следование от одного пейзажа к другому, то никакая легкость стиха не поможет проделать ту же «прогулку» читателю. Даже Байрон, при всей неистощимости интереса, какой только способна вызвать личность столь кипучая, угощает читателя своим «я» в количествах все-таки чрезмерных. Русские поэты, переводившие Байрона, тонко чувствовали это, относились к нему в этом смысле тоже критически, сокращая его признания.

Это, разумеется, не означает, будто следует простить современникам их промахи, безразличие к Блейку, травлю Байрона и так называемое критическое «убийство» Китса. Но если мы действительно по справедливости оцениваем Блейка или Байрона, то ведь еще и за счет того, что поработало на нас само время. Оно отредактировало, прокомментировало, прояснило и, наконец, даже завершило то, что у поэта в самом деле было неясно и несовершенно и потому, быть может, не воспринималось современниками.

Теперь каждая строка романтиков комментируется английскими литературоведами на сотни ладов, тома исследований громоздятся друг на друга, то ли подпирая пьедестал памятника поэту, то ли наваливаясь дополнительным грузом на его могильную плиту. Критическое радение, совершающееся сейчас в Англии и Америке вокруг Блейка или Китса, это ведь тоже своего рода «убийство», оно, пожалуй, еще хуже того, прежнего, пусть продиктованного ненавистью, но, во всяком случае, каким-то живым чувством. Борьба напрягала волю поэта, и совсем иное дело, когда «сложится певцу канон намеднишним зоилом, уже кадящим мертвецу, чтобы живых задеть кадилом» (Баратынский). Счета за стирку, что приносили Байрону из прачечной, подвергаются ныне анализу у новейших исследователей, вооруженных модернизированными средствами «пристального чтения», однако, перебирая грязное белье поэта, нельзя переходить затем к его стихам, не замечая при этом разницы материй. Точно так же, если критики взялись обсуждать теперь Роберта Саути, то это еще не означает, будто Боб-лауреат, как его называли современники, поэтически полностью воскрес. Скрупулезные исследования хотя бы и о поэтах второго плана нужны: отраженным светом второстепенные фигуры освещают эпоху и выдающихся ее представителей. Однако отраженный свет невозможно спутать со стихотворным огнем, составляющим силу романтической поэзии.

Сериал «Бомба» рассказывает о создателях первой атомной бомбы в СССР

Краткое содержание:

В связи с премьерным показом российского телесериала «Бомба», который состоялся на канале «Россия-1» с 9 по 12 ноября 2020 года, зрители заинтересовались, кто и когда создал первую атомную бомбу в СССР. Причиной данного интереса послужил тот факт, что люди, знающие историю советского периода, ничего не слышали о главном герое многосерийного фильма, учёном-физике Михаиле Рубине. Сценарист «Бомбы» сделал несколько комментариев по поводу сюжета картины.

Главный герой «Бомбы» Михаил Рубин не был создателем первой атомной бомбы в СССР

Режиссёр и по совместительству сценарист сериала «Бомба» Игорь Копылов, сообщил, что главный персонаж картины Михаил Рубин является вымышленным персонажем, собирательным образом советских учёных, которые занимались разработкой атомной бомбы в СССР во главе с академиком и физиком Игорем Васильевичем Курчатовым. События в картине разворачиваются после окончания Великой Отечественной войны. Тем не менее, Вторая мировая война была ещё не окончена: Соединённые Штаты Америки продолжали вести бои с Японией.

Сериал «Бомба» начинается с того момента, когда США сбросили атомную бомбу «Малыш» на японский город Хиросима, что стало поводом для СССР собрать комитет, который тайно занялся реализацией первого проекта, призванного оказать противодействие Соединённым Штатам Америки. Он был возглавлен Лаврентием Берией. Главный герой сериала Михаил Рубин находился в ГУЛАГе ещё до начала вооружённого столкновения с нацистской Германией. Он находился в ссоре с Берией из-за некоего личного конфликта.

Читать еще:  Южнокорейский художник. Miae Cho

Через некоторое время после создания специального комитета учёный-физик Михаил Рубин оказывается направленным работать в НИИ над созданием первого атомного проекта. В течение сериала выясняется, что он был рекомендован его другом Кириллом Муромцем, который также находился в местах заключения. Сюжет «Бомбы» описывает события связанные с испытаниями первого графито-водного ядерного реактора, что находился в Москве и созданием КБ-11 (первого научного ядерного центра).

Помимо персонажа Михаила Рубина, сыгранного Евгением Ткачуком, в сериале присутствуют и другие вымышленные герои. Ими являются Кирилл Муромцев и Анна Галеева. В «Бомбе» показаны и реальные исторические личности: советский государственный и партийный комиссар Лаврентий Берия, организатор советской атомной программы Борис Ванников, физик-теоретик Юлий Харитон, «отец» советской атомной бомбы Игорь Курчатов и лауреат Нобелевской премии по физике Нильс Бор.

Какая страна первой начала вести разработку атомной бомбы

Разработками атомной бомбы в разное время занимались несколько стран и в них, как правило, участвовали специалисты разных национальностей. Первой страной, которая поставила перед собой цель — создать ядерной оружие, была гитлеровская Германия. Работы начались в декабре 1938 года. Когда в Европе началась война, они были засекречены. По состоянию на 1945 год были достигнуты успехи: немцы запустили первый ядерный реактор, однако, из-за того что он не достиг критической точки — цепная реакция не началась.

Когда гитлеровская Германия капитулировала, реактор был демонтирован Соединёнными Штатами Америки. В свою очередь, США и Англия занимались аналогичными разработками оружия, начиная с сентября 1939 года, когда учёный-физик Альберт Эйнштейн отправил президенту Рузвельту письмо о том, что нацисты начали активно заниматься разработкой атомной бомбы. Впоследствии американцам удалось вывезти из Германии уран, а также учёных, которые занимались созданием оружия.

История создания первой атомной бомбы в Советском Союзе

Согласно официальным историческим данным, создателем первой советской атомной бомбы является учёный Игорь Курчатов. С начала 1942 года он занимался набором команды учёных и ведущих специалистов, когда СССР стало известно, что другие страны уже занимают разработкой ядерного вооружения. До него программой руководил Вячеслав Молотов. Бомбардировка Хиросимы стала большим стимулом для советских ученых, перед которыми встала срочная задача.

Первой советская атомная бомба носила название «РДС-1». Согласно сохранившимся документам, она разрабатывалась в двух вариантах. Первый предполагал использование плутония, а второй изотоп урана-235. Программа была значительно ускорена благодаря стараниям советских разведчиков, которым удалось раздобыть схемы бомбы, применённой в Хиросиме, у Соединённых Штатов Америки. Таким образом, советским учёным удалось избежать ряда ошибок, которые были совершены ими иностранным коллегами.

Первые проверки состоялись в Казахстане в 29 августа 1949 года. Изотопы были зафиксированы американской авиацией в 3 сентября 1943 года возле Камчатки. В результате данного события президент США Гарри Трумэн выступил с обращением, что на территории Советского Союза был атомный взрыв. Ему ответил глава Министерства иностранных дел Вячеслав Молотов, сообщивший, что создание ядерной бомбы Советским Союзом давно не является секретом. Маршал СССР Климент Ворошилов 8 марта 1950 года рассказал о том, что в Советском Союзе появилось первое атомное оружие.

Какой смысл из времени, которое кажется бессмысленным, добывают Борис Гребенщиков и Андрей Макаревич

На прошлой неделе вышел новый альбом «Машины времени» «В метре». В этом же году несколько новых альбомов, включая «Знак огня», представил Борис Гребенщиков. Альбомы эти — плоды вынужденного заточения, созданы или завершены уже в период самоизоляции. Что сообщают нам классики о новой реальности? Как добывают смысл из времени, которое кажется бессмысленным?

…Обоим классикам, Андрею Макаревичу и Борису Гребенщикову,— уже за 65, их группам — чуть меньше; конечно, некрасиво так говорить, но первое, чему радуешься, что авторам по-прежнему удается находить новые слова и свежие метафоры. И это не преувеличение. У БГ в этом году вообще вышло четыре альбома, в том числе «Услышь меня, хорошая» в помощь сайту «Ночлежка» (песни городских окраин) и диск «Аквариум in Dub» (хиты группы, переработанные в традициях музыки регги и даб). Но «Знак огня» Гребенщикова — все же иное. Это продолжение той же страстной проповеди, которая длится уже шесть лет. «Знак» завершает собой трилогию, начатую альбомами «Соль» (2014) и «Время N» (2018). По словам Бориса Гребенщикова, работа над «Знаком огня» началась в августе 2018 года, однако автор долгое время оставался недоволен результатом. Весной, оказавшись в Лондоне на самоизоляции, он завершил, наконец, работу.

У «Машины времени» идея альбома сложилась спонтанно и тоже во время самоизоляции. По словам Андрея Макаревича, когда он переделал все накопившиеся дела, у него «вдруг поперли песни». И не только у него, но и у Александра Кутикова. Так сложилось то, что стало новым альбомом «В метре».

Сравнивать творчество обоих лидеров групп, Макаревича и Гребенщикова, одновременно и легко, и трудно. Легко — потому что оба принадлежат к одному мощному корню, из которого вырос весь русский рок (бардовская песня, сложившаяся еще в 1960-е годы). Сложно — потому что стилистическая манера у обоих принципиально разная. Макаревич — поборник нарочитой простоты (если сложное понятие нельзя выразить с помощью общепринятого образа, грош цена этому сложному понятию). Гребенщиков, напротив, тяготеет к стилистической изощренности; его поклонникам доставляет дополнительное удовольствие утопать в этом мире скрытых цитат и аллюзий. Несмотря на всю разницу температур, творчество обоих в течение жизни скорее сближалось, чем наоборот, поэтому вначале о сходстве.

«Знак огня» и «В метре» созданы или завершены уже в течение пандемии, это, конечно, накладывает отпечаток и диктует настроение. Первое, что приходит в голову не только поэту в такой ситуации,— «человек предполагает, а бог располагает». Этот мотив — о роли случайности в мире рациональности — сам собой выступает на первый план в новых альбомах: причем авторы рассматривают пандемию в качестве предупреждения «о чем-то большем». Но для начала оба дают, по традиции, описание текущей ситуации — что-то вроде лекции о международном положении. «Мы шагаем по зоне в процессии длинной, соблюдая дистанцию два с половиной. Наши маски давно прорастают щетиной — я свою восемь дней не снимал». («Зона», «Машина времени»). Это, конечно, не только про пандемию, но заметим в сторону, что маски все-таки нужно менять чаще. «Баста раста» у БГ — то же описание тихого апокалипсиса: «Вашей цивилизации не усидеть на двух стульях, потому что такие, как мы, предпочитают жить в ульях». Гребенщиков констатирует своеобразную перекличку между природными катаклизмами и общим кризисом повседневности («белая береза в поисках подкаста»), но заканчивает на оптимистической ноте: «Ваши терминаторы все равно — травести, никто не может помешать солнцу взойти».

Затем оба поэта напоминают о том самом — о роли случайности в нашей жизни. И, что характерно, у того и другого настроение времени выражено в образе приближающегося шторма. У «Машины времени» — в заглавной песне «Просыпается ветер»: «Он сметет всех подряд, тех, что правы, и тех, что неправы, потому что природа не знает ни зла, ни добра». И этот ветер, переходящий в шторм, бурю, нельзя «ни победить, ни возглавить, ни остановить». Интересно, что Макаревич трижды возвращается к этой теме в разных песнях альбома. Словно бы сам не может окончательно решить: все решает случай. Или же наоборот: то, что мы считаем случайностью, так сказать, заранее записано на скрижалях и все предрешено — величинами еще более глобальными. Например, самим Временем. Об этом песня «Часы» (с рефреном «ровно в полночь бьют на башне часы»), а также — «Время на мягких лапах»: оно, как известно, до поры никуда не торопится, но потом все равно всем выставит счет. У БГ — тот же шторм в качестве символа («Не судьба»): «А мир говорит: как ты можешь быть так спокоен? Надвигается шторм, который разорвет саму суть бытия». На что поэт отвечает ему, миру: «Шторм — это я». Это известная мировоззренческая позиция БГ: важно не то, что снаружи, важно, как ты сам относишься к происходящему. В этой позиции, конечно, можно усмотреть известную гордыню. Но можно трактовать и как совет для всех остальных: в условиях бури нужно самому стать в известном смысле «штормом».

Читать еще:  Украинский художник. Aleksandr Breskin

Оба автора советуют на свой лад, что делать в период шторма. Идти на свет. Искать его. Вот и весь рецепт. Оба, что характерно, употребляют слово «свет» в его величественном значении: Свет, которые противостоит тьме. «Мир опять сошел с ума, и лишь одно спасет его. Свет рождает свет, а тьма не рождает ничего». («Машина времени»). В этом вопросе БГ буквально вторит коллеге: «Мой ясный свет, даже когда разверзается дно, — подлинный мой провайдер. Рухнут софты и железо сгниет, а мы — мы остаемся одно». Словом, тут у классиков полная симфония. Можно, конечно, сказать, что в течение всего альбома авторы то находят, то снова теряют этот самый свет (прямо как в известной сценке, когда клоун пытается поймать лучик света шляпой). В каком-то смысле оба автора напоминают нам, что поиски света — это все-таки кропотливая работа.

Но есть, однако, и несколько позиций, по которым классики между собой спорят. Заглавная песня у БГ: «Пошел вон! Вон, Вавилон! Твои души взяты в полон. Но ты не живой, ты — клон». Макаревич отвечает ему: «Я согласен петь «пошел вон, Вавилон», жаль, что сам никуда не уходит он».

Рок-музыка у нас всегда играла на поле публицистики, так что обоих музыкантов можно воспринимать и в качестве лидеров общественных настроений. Оба автора не впадают в пессимизм — это важно отметить. При этом оба по характеру — затворники, так что общемировой «затвор» для них в какой-то степени комфортен. Но все равно за всей бравадой чувствуется некоторая общая «растерянность гуманитария». Конечно, нельзя бросать любимое дело; наоборот, следует воспользоваться вынужденной паузой и провести «нулевое время» с пользой, что нам и демонстрируют авторы. Не терять себя, помнить о надежде и сохранять дистанцию. Кстати, понятие дистанции — многообразное, богатое, казалось бы, а почти никак в нынешних песнях не обыграно. Скорее всего потому, что всем уже опостылело. Правда, у Макаревича альбом называется «В метре». Игра смыслов: мы все в метре от пропасти, но этот же метр оказывается и спасительным.

Как россияне понимают счастье

Итак, стихия ставит под сомнение само понятие разумности в качестве универсального критерия. Тем самым нанося удар по другим базовым понятиям: рациональности, вере в просвещение, учености. В этом смысле показательна песня БГ «Эй, грамотей», которая не вошла в альбом, но предваряла его в качестве сингла. Под мрачно-спокойный блюзовый аккомпанемент констатируется общий кризис гуманитарности: «Смотри, грамотей! Людей здесь меньше, чем стен. Случись что — и уже не спасет CNN. На улицах больше нет никого, ктo бы ждал перемен». Заметим этот парадокс: те, кто выходит на улицы, тоже не ждут перемен. Как так может быть? Зачем же они тогда выходят? Как говорится, запишем это в загадки. Возможно, что сама стихия в итоге и подарит новый смысл или укажет путь к нему. Для этого нужно самому слиться со стихией (стать штормом, как уже было сказано). Почувствовать ее энергию, не боясь смотреть, куда вынесет. Это можно трактовать как призыв к гуманитарной смелости. Прелесть обоих авторов в том, что на самом деле они не скрывают своей растерянности от уже подступающей неопределенности, хотя и бодрятся. Оба отливают в отточенных формулировках свою неуверенность в будущем. Вот это, вероятно, самое симпатичное в альбомах, и роднит их с нашим тревожным мироощущением.

Авторизация

  1. Главная
  2. Книги
  3. Зуев Дмитрий Павлович
  4. Времена года
  5. Страница 3

Но вот настала полная тишина. И вдруг звонко треснул сушняк. Сразу понял медведь: это не мороз. Вот и снег хрустит. Кто-то через кусты и сугробы напролом бредет. Медведь взъерошился, привстал, навострил уши, сверкает глазами. Кто это колобродит.

Дымчато-серые звери легко шагают по глубокому снегу. Лоси! Медведь успокоенно отвернулся: «Свои». И улегся, положил голову на передние лапы, зажмурился.

А долговязые скороходы — лоси даже остановились от неожиданности, бородатыми мордами уставились на берлогу. Зверя почуяли, храпят сторожко и грозно. Стоит на снегу как вкопанный старый бык. Вот он спокойно отшагивает к можжевеловым кустам и белогубой пастью тянется к душистой хвое. Успокоились и остальные лоси. Подходят к кустам и жуют пахучую хвою, сопят, отфыркиваются.

А беляк следом прискакал, притулился под елкой и дивится на лосей: чего ж они осинок не ломают? Что с ними случилось? Вздумали есть колючку… Беляк терпеливо выжидает. Вот осинка помешала лосю, он махнул головой — обломилась с треском ветка, отскочила, воткнулась в снег. Зайчик оживился, грациозно встал на задние лапы, поднял высокие уши, черносливины глаз уставились вперед. Аппетитная ветка осины манит его.

Луна осветила зимнюю идиллию у берлоги. Огромный заиндевевший лось стоит среди блеска снегов, жует хвою и пускает клубы пара. А зайчишка не боится зверя, с удовольствием грызет рядом обломки ветки — подарок лося. Зайцы всегда подбирают за лосями молодые побеги осин. Горечь осинки косому слаще сахара.

В другое время, конечно, медведь рявкнул бы на лосей, полез бы в драку. Но сейчас не до того… Уж очень сладко дремлется. Хорошо, если зашумит, разгуляется непогода, хлопьями повалит снег, гуляй-ветер завоет в вершинах… Еще пуще убаюкивает медведя колыбельная песня бурана. Любит слушать лесной боярин симфонию вьюги в бору.

…Март — последний месяц медвежьего покоя.

Глубок снег в тенистой тиши лесов. По охотничьим приметам, медведи поднимаются из берлог в «день-зимоборец», 7 апреля.

ЗВЕЗДЫ НА ПРОТАЛИНЕ

Улыбкой ясною природа

Сквозь сон встречает утро года.

Ясными глазами светлых дней капельник-март смотрит на снег. Соляными горами кажутся посеревшие крупчатые сугробы.

День поравнялся и обогнал ночь. Только в потемках скрипит седой ворчун дед-мороз. Пришел конец его хозяйству. Солнце заводит новые порядки, яснит дни.

От мороза до капели — один шаг. Талая пора: «под порогом вода и от воробья стена мокра». Идешь, и под ногами податливо мнется дряблый снег. А как сверкает он искорками… Глядеть нельзя! Вот когда свет и снег ярче, звонче капель и тянет, зовет к себе крутой берег под липами.

Как не вспомнить в эту пору детство. Прибежишь из школы, оставишь книги — и скорей на плотину. Что-то там случилось за ночь? Пригорок почернел. Первая проталина.

Прощай, зима! Несмолкаемый шум на обрывистом берегу… Это на липах кричат грачи, а с круч бегут говорливые потоки. Вот она, первая песня воды! Какая радость!

А там что такое? Какие-то огоньки на откосе? Как бы добраться… Нога скользит по липкой глине, рука хватается за мокрый дерн. Припал на колени… Все равно, лишь бы дотянуться…

И вот в руках безлистые стебельки с желтыми цветками. Медом пахнут они.

С кем бы поделиться детским счастьем? Еще бы! Последний снег и первый цвет. Весна-то уже встала рядышком с зимой.

Бегом по сугробам с нежными цветами весны. На крыльце бабушка щурится от солнца. Торопливо протягиваешь ей букет подснежников. На ласковом лице старухи расплываются морщины.

«…Милые… выглянули… Знамо, теперь снежок — нележок…» С этими словами она принимает подарок внука. Глаза сияют. А дрожащие руки перебирают тонкие стебельки… Наверное, ей вспомнилось, когда и она была внучкой, и так же вот рвала цветы своей невозвратимой весны детства, и так же приносила их своей бабушке.

Весну цветов открывает сверхранний первенец — мать-мачеха. Этот золотой подснежник растет на солнечных глинистых склонах и распускается раньше всех трав — до выставки ульев, до вылета первых пчел, до ледохода. Цветет около двух месяцев.

Солнечный день на исходе… Еще упражняются лыжники на Ленинских горах, а у подножия высотного Дворца науки все обрывы крутых берегов Москвы-реки золотятся цветами мать-мачехи.

Первая улыбка земли. Золотые кружочки оживляют бурый дерн на проталинах. И бабочки-лимонницы уже порхают и присаживаются на щитки-корзиночки.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector