Прекрасный свет и красота вокруг. Gayle Faucette Wisbon

Прекрасный свет и красота вокруг. Gayle Faucette Wisbon

Анджей Сапковский — Час Презрения. Страница 57

На этот раз он позволил себе глянуть через плечо. То, что притаилось около ствола, очень близко, напоминало обмотанный плющом куст. Но это был не куст. У кустов не бывает таких огромных горящих глаз.

Пегас тихо фыркнул, и Лютик понял, что у него за спиной, в темноте кто-то поглаживает коня по ноздрям.

— Sh’aente vort, — снова попросила приткнувшаяся за его спиной дриада. Голос напоминал шум листвы, по которой скатываются капельки дождя.

— Я… — начал он, — я… Я друг ведьмака Геральта… Я знаю, что Геральт… Что Gwynbleidd находится у вас в Брокилоне. Я приехал…

— N’te dice’en. Sh’aente, va.

— Sh’aent, — мягко попросила из-за его спины другая дриада, чуть ли не одновременно с третьей. И, кажется, четвертой. Он не был уверен.

— Yea, sh’aente, taedh, — проговорило серебристым звучным голосом то, что еще минуту назад казалось поэту березкой, растущей в нескольких шагах от него. — Ess’laine… Taedh… Ты петь… Еще об Эттариэль… Да?

Он так и сделал.

Любить тебя — вот жизни цель,
Бесспорная, как смерть,
Прекрасная Эттариэль!
Позволь же мне посметь

В груди встревоженной нести
Воспоминаний клад.
От злого времени спасти
Твой голос, жест и взгляд.

И колдовской цветок, заклад
Любви и наших встреч,
Струящий сладкий аромат,
Не запрещай сберечь!

На нем крупинки серебра —
Поблескиванье рос.
Мне тайна чудится, игра
И откровенность слез.[3]

На этот раз он услышал шаги.

— Да. Можешь больше не шуметь.

— Как ты меня отыскал? Как узнал, что я в Брокилоне?

— От Трисс Меригольд… Черт… — Лютик снова споткнулся и наверняка упал бы, если б идущая рядом дриада не поддержала его ловким приемом, удивительно сильным при ее небольшом росте.

— Gar’ean, taedh, — серебристо предостерегла она. — Va caelm.

— Спасибо. Тут ужасно темно… Геральт? Где ты?

— Здесь. Не отставай.

Лютик пошел быстрее, снова споткнулся и чуть не налетел на ведьмака, остановившегося перед ним. Дриады бесшумно миновали их.

— Ну и мрак… Далеко еще?

— Нет. Сейчас будем в лагере. Кто, кроме Трисс, знает, что я прячусь здесь? Ты кому-нибудь проболтался?

— Пришлось сказать королю Вензлаву. Необходим был пропуск через Бругге. Такие времена, что и не говори… Кроме того, нужно было согласие на вход в Брокилон. Но ведь Вензлав тебя любит и знает. Представь себе, он назначил меня послом. Я уверен, что он сохранит тайну, я его просил. Не злись, Геральт…

Ведьмак подошел ближе. Лютик не видел выражения его лица, видел только белые волосы и заметную даже в темноте многодневную белую щетину.

— Я не злюсь. — Геральт положил руку барду на плечо, и тому показалось, что холодный до того голос ведьмака немного изменился. — Я рад, что ты приехал. Курицын сын.

— Холодно тут, — вздрогнул Лютик, потрескивая ветками, на которых они сидели. — Может, костер разжечь?

— И не думай, — буркнул ведьмак. — Забыл, где находишься?

— Они до такой степени… — Трубадур пугливо осмотрелся. — Никакого огня, да?

— Деревья ненавидят огонь. Они тоже.

— Черт подери, так и сидеть в холоде? И в темноте? Руку вытянешь — собственных пальцев не видно…

— А ты не вытягивай.

Лютик вздохнул, ссутулился, потер локти. Было слышно, как сидящий рядом ведьмак переламывает пальцами тоненькие прутики.

В темноте неожиданно мигнул зеленый огонек. Вначале слабый и нечеткий, он быстро сделался ярче. Затем загорелись новые, сразу во многих местах, они двигались и танцевали, будто светлячки или болотные огни. Лес вдруг ожил мерцанием теней. Лютик стал различать силуэты окружающих их дриад. Одна приблизилась, поставила рядом с ними что-то похожее на подожженный клубок растений. Поэт осторожно протянул руку, поднес ладонь. Зеленый жар был совершенно холодным.

— Что это, Геральт?

— Гнилушка и разновидность мха, который растет только здесь, в Брокилоне. Они одни знают, как надо все это сплести, чтобы светило. Спасибо, Фаувэ.

Дриада не ответила, но и не ушла. Присела рядом. Ее лоб перехватывал венок, длинные волосы спадали на плечи. В слабом свете волосы казались зелеными, а может, и верно были такими. Лютик знал, что волосы у дриад порой бывают удивительного цвета.

— Taedh, — сказала она мелодично, подняв на трубадура глаза, горевшие на миниатюрном личике, пересеченном двумя параллельными, косо расположенными полосками маскировочной раскраски. — Ess’ve vort sh’aente aen Ettariel? Sh’aente a’vean vort?

— Нет… Может, потом, — мягко ответил он, старательно подбирая слова Старшей Речи. Дриада вздохнула, наклонилась, нежно погладила гриф лежащей рядом лютни, пружинисто встала. Лютик смотрел, как она уходит в лес, к другим, тени которых тихо покачивались в неярком свете зеленых фонариков.

— Как думаешь, я ее не обидел, а? — спросил он тихо. — Они разговаривают на своем диалекте, я не знаю вежливых форм…

— Проверь, не торчит ли у тебя нож в животе. — В голосе ведьмака не было ни издевки, ни улыбки. — Дриады реагируют на обиду тем, что всаживают нож в живот. Не бойся, Лютик. Похоже, они готовы простить тебе много больше, чем языковые ошибки. Концерт, который ты дал на опушке, явно пришелся им по вкусу. Теперь ты для них ard taedh, великий бард. Они ожидают продолжения «Цветка Эттариэли». Ты знаешь продолжение? Ведь баллада-то не твоя.

— Перевод мой. Я немного обогатил эльфью мелодию, не заметил?

Читать еще:  Образы на ткани. Maciej Urbaniak

— Так я и думал. К счастью, дриады лучше разбираются в искусстве. Где-то я вычитал, что они невероятно музыкальны. Вот я и разработал свой хитрый план, за который, кстати, ты меня все еще не похвалил.

— Хвалю, — сказал ведьмак, немного помолчав. — Действительно, ловко было задумано. Да и счастье тебе тоже подвалило. Как всегда. Их луки бьют точно в цель за двести шагов. Обычно дриады не ждут, пока кто-нибудь перейдет на их берег и начнет петь. Они очень восприимчивы к неприятным запахам. А после того как течение Ленточки унесет труп, у них в лесу не воняет.

— Ну-ну, — сглотнув, откашлялся поэт. — Главное — у меня получилось, и я нашел тебя. Геральт, как ты тут…

— Бритва? Ну конечно.

— Утром одолжишь? Эта борода у меня уже в печенках сидит.

— А у дриад не было… Хм… Ну конечно, верно, им бритвы ни к чему. Конечно, одолжу. Слушай, Геральт?

— У меня с собой нет ничего съестного. Как ты думаешь, ard taedh, великий бард, может в гостях у дриад рассчитывать на ужин?

anchiktigra

СЧАСТЬЕ ЕСТЬ! Философия. Мудрость. Книги.

Автор: Аня Скляр, кандидат философских наук, психолог.

КРАСОТА. Красота вокруг нас! Цитаты про красоту

Достаточно лишь уметь присмотреться.

Жизнь безумно красива, когда начинаешь её замечать.

Оглядитесь, поверьте, прекрасное рядом.

Созерцая и внимая прекрасному, мы поливаем цветы, которые растут в нас.

Мир сказочно красив. Кто не смог этого заметить, тот просто не навел порядок в своей душе. Не секрет, что угрюмым, злобным людям все представляется в черном свете. Но посмотрите, как радуются дети каждой травинке, жучку, солнечному лучику, упавшему на их ладошки. Учиться понимать красоту окружающей действительности нужно у маленького ребенка. Для него все ново, все сказочно, все прекрасно!

Счастлив тот, кто может разглядеть красоту в обычных вещах, там, где другие ничего не видят! Все — прекрасно, достаточно лишь уметь присмотреться.

Красота не в лице, красота — это свет в сердце.

Иногда достаточно лишь одного цветка для радости и счастья.

Когда ты молча созерцаешь красоту, твое сердце разговаривает с Богом.

Счастлив тот, кто может разглядеть красоту в обычных вещах, там, где другие ничего не видят! Все — прекрасно, достаточно лишь уметь присмотреться.

Когда искренне любишь природу, красоту найдешь везде.

При каждом переживании красоты — в наслаждении искусством или при созерцании красоты природы или человеческого лица — нас объемлет, хотя бы на краткий миг, священный трепет. Франк С. Л. — Непостижимое

156 красивых цитат про прекрасное

Океаны ломают сушу. Ураганы сгибают небо. Исчезают земные царства, А любовь остаётся жить. Погибают седые звёзды. Серый мамонт вмерзает в скалы. Острова умирают в море, А любовь остаётся жить. Топчут войны живую зелень. Пушки бьют по живому солнцу. Днём и ночью горят дороги, А любовь остаётся жить. Я к тому это всё, что, если Ты увидишь как плачут звёзды, Пушки бьют по живому солнцу, Ураганы ломают твердь, – Есть на свете сильное чудо: Рафаэль написал Мадонну, Незапятнанный след зачатья На прекрасном её лице. Значит, день не боится ночи. Значит, сад не боится ветра.Горы рушатся. Небо меркнет, А любовь остаётся жить.

Так странно, что вещь настолько разрушительная может быть столь прекрасной.

Влюбленность поистине прекрасное состояние. Начинаешь радоваться вещам, которые только раздражали. Утром не закрываешь шторы, а протягиваешь руку первому лучу солнца и улыбаешься, зажмурив глаза от яркого света. Дождь перестает быть ледяным и ненужным, превращается в прекрасные капли, которые, разбиваясь, щекочут лицо, чем вызывают только смех. Улицы сразу же наполняются прекрасными, интересными и счастливыми людьми. Осень становится любимым временем года. Как только влюбленность сменяется разочарованием и болью, все становится на свои места. По утрам раздражает светом солнце, днем холодный дождь вечно все портит, вечером в метро исключительно злые и грубые люди, которые во всем виноваты и что-то тебе обязательно должны. А осенняя слякоть все это еще больше отягощает. Но если посмотреть со стороны, то в любые времена и в любое время года, влюблен ты или нет, мир вокруг и люди в нем не меняются. И быть ему красивым и ярким или серым и холодным — исключительно твой выбор.

. по возможности я старался вставать как можно позже и был бы рад всегда существовать только темноте, в которой все кажется прекрасней, чем при солнечном свете.

Моя маленькая Имоген, я верю тебе и уверена, что отец тоже верит! Настоящее волшебство, оно повсюду, оно всегда будет там, где ты хочешь его видеть. Оно снаружи и внутри нас, в нашем сердце! То, что ты видела тогда те чудеса, открыло тебе именно оно! Потому что ты была готова к этому, готова принять его, увидеть и почувствовать. Почувствовать красоту мира!

Всё самое невероятное начинается с нас самих. Мир полон изящного волшебства! Достаточно лишь найти внутри себя точки соприкосновения с прекрасным.

Мы все осколки тленной пустоты, Но постоянно ищем сказочного света. Всегда бежим от неизвестной темноты! Когда придет зима, мы не дождемся лета, Хотим заботы, но не замечаем доброты… Шаблоны красоты затмили разум, Красивую любовь хотим найти! Зачем? Чтобы поставив её в вазу, Потом кричать о ней до хрипоты?Она не долговечна и завянет сразу, А виноватым в этом будешь ты! Пускай никто давно не любит эту фразу, И продолжает жить в объятьях глухоты… Он может вечно сердцу отдавать приказы, Не слыша шепота гармоний простоты!

Читать еще:  Нестандартный мир. Eduardo Urbano Merino

Своеобразие и единообразие взаимовостребуемы, из чего рождается все прекрасное.

Даже самые прекрасные и совершенные цветы рано или поздно увядают, неизбежно обращаясь горсткой пепла.

…в красоте окружающего мира кроется какая-то страшная тайна, и кто знает, вдруг сердце этой жизни бьется лишь за счет наших жертвоприношений, а красота и боль находятся в причудливом, но неразрывном взаимодействии, и, чтобы вырос один-единственный цветок, многим суждено пролить свою жаркую кровь.

Склоняйтесь, склоняйтесь, ибо вот онажажда моя, расступитесь и дайте место существу легче пери любых, ибо взор мой на ней. И не оторвать его. А если нет во мне сердца, я сделаю слепок для ладоней её.

Самое прекрасное – это то, чего нельзя достичь.

Возле «Сикстинской мадонны» Рафаэля стояло много людей – смотрели, о чем-то говорили… И неожиданно громко, как бы рассекая толпу, чей-то голос возмутился: — Нет, я вот одного не могу понять. Стоят вокруг, полно народу. А что толпятся. Ну что в ней особенного?! Босиком, растрепанная… – Молодой человек, – прервала монолог Раневская, – эта дама так долго пленяла лучшие умы человечества, что она вполне может выбирать сама, кому ей нравиться, а кому – нет.

Видите ли, для меня мир не делится на то, что прилично и что неприлично. Для меня главное в жизни — красота. Я воспринимаю жизненные явления не как хорошие или плохие, а как прекрасные или уродливые. Понимаете, мне многое из того, что вы считаете хорошим, приличным, представляется уродливым, а многое такое, что вы считаете непристойным, мне кажется прекрасным.

Каждый раз, сталкиваясь с чем-то ужасным, фокусируйся на чём-то прекрасном. То, на чём ты сосредотачиваешься — расширяется. Только ты можешь изменить свою реальность.

Прекрасное пленяет навсегда Джон Китс (1795-1821) Предисловие и перевод Яна Пробштейна 0

Строки, вынесенные в заглавие, – начало столь гонимой критиками при его жизни поэмы «Эндимион», – будут вечно пленять. Отрывок из якобы незрелой поэмы «Эндимион» в переводе Бориса Пастернака дает представление и о замечательном этом произведении, и о тонком складе натуры самого поэта:

Прекрасное пленяет навсегда

К нему не остываешь. Никогда

Не впасть ему в ничтожество. Все снова

Нас будет влечь к испытанному крову

С готовым ложе и здоровым сном.

И мы затем цветы в гирлянды вьем,

Чтоб привязаться больше к чернозему

Наперекор томленью и надлому

Высоких душ. унынью вопреки

И дикости, загнавшей в тупики

Исканья наши. Да, назло пороку

Луч красоты в одно мгновенье ока

Сгоняет с сердца тучи. Таковы

Луна и солнце, шелесты листвы,

Гурты овечьи, таковы нарциссы

В густой траве, так под прикрытьем мыса

Ручьи защиты ищут от жары.

И точно так рассыпаны дары

Лесной гвоздики на лесной поляне.

И таковы великие преданья

О славных мертвых первых дней земли,

Чтоб мы детьми слыхали иль прочли.

С годами все сильнее завораживает обаяние поэзии того, «чье имя начертали на воде» (единственная строка эпитафии: «Здесь лежит тот, чье имя начертали на воде», написанной им самим, которую Китс попросил выбить на собственном надгробье). В дом Китса, ныне музей Китса-Шелли на Пьяцца ди Спанья в Риме, и на могилу поэта на римском протестантском кладбище стекаются паломники, очарованные его поэзией.

Поэтическим мотивом Китса является «прекрасное, в котором заключена истина, истина, в которой явлена красота», как сказано в предпоследней строке «Оды греческой вазе». «Нет ничего, во что бы я верил больше, чем в святость сердечных привязанностей и истинность воображения. Красота, созданная воображением, не может не быть истиной, не важно, существовала она до того или нет, ибо все наши порывы, думается мне, сродни любви: все они в своих высших проявлениях творят первозданную красоту», – писал он в 1817 г. своему другу Бейли. Красота покоряет пространство и время, так в сонете «По случаю первого чтения Гомера в переводе Чапмена» поэт сравнивает свое потрясение и эстетическое наслаждение от чтения стихов Гомера с чувством, которое испытал Кортес, когда увидев безмерность океана, представил себе просторы неоткрытых земель нового мира.

В отличие от Вордсворта, Кольриджа и Шелли, Китс не писал статей о литературе, но мысли, высказанные им в письмах, настолько оригинальны и глубоки, что Элиот и другие поэты и исследователи литературы относят их к лучшим образцам английской эстетической мысли. Уже к 1818 году, не без влияния романтика старшего поколения, критика и эссеиста Уильяма Хэзлитта, в свою очередь опиравшегося на эстетику Вордсворта и Кольриджа, у Китса, который прилежно посещал лекции Хэзлитта, складывается стройная система взглядов на поэзию. Так же, как Уильям Блейк и Кольридж, животворной силой он считал воображение. Вслед за Шелли он преклонялся перед мощью Духовной красоты, но в отличие от Шелли, не доверял игре ума, ставя превыше его искренность и непосредственность чувств. Китс писал Рейнольдсу, что «поэзия должна быть высокой и ненавязчивой, такой, чтобы проникая в душу, потрясала или изумляла не своими приемами, а внутренней сутью. Как прекрасны притаившиеся цветы! Как поблекла бы их красота, столпись они на оживленной дороге с криками: «Восхищайтесь мною, я фиалка! Боготворите меня, я первоцвет». Довольно быстро охладев к политической борьбе, столь увлекавшей его старшего друга и покровителя, редактора «Экземинера» Ли Ханта, Китс полагал, что высокое искусство должно быть освобождено от «временных одежд», оно определяется красотой, а не выраженными в нем идеями, поэтому он советовал Шелли «умерить свое великодушие и быть больше художником». В письме к издателю своей второй книги Тейлору, Китс изложил свое понимание поэзии: «Поэзия. должна удивлять не своей необычностью, но чудесными крайностями. Пусть у читателя захватит дух, словно в ней открылись ему его собственные благородные порывы, пусть она прозвучит для него отголоском былого» . Он выдвинул идею «негативной способности», то есть способности «находиться во власти колебаний, фантазий, сомнений, не имея привычки назойливо докапываться до реальности и здравого смысла. К примеру, Кольридж, не желая довольствоваться полузнанием, сведет все к прекрасной самой по себе правдоподобной зарисовке, извлеченной из бездны Таинств. . У настоящего Поэта чувство Красоты затмевает все прочие помыслы, вернее отметает их». (Выделено мной – Я. П.) Высшим же проявлением этой способности Китс считал творчество Шекспира. В связи с этим Китс выдвинул идею отказа от толкования смысла художественного произведения, определив это как «негативная способность», пояснив: «Я имею в виду находиться во власти колебаний, фантазии, сомнений, не имея привычки назойливо докапываться до реальности и здравого смысла».[1]

Читать еще:  Повседневная жизнь. Hiroshi Mori

В поисках совершенства, он обращается к античности. Хотя Китс и не получил классического образования, как Кольридж и Шелли, однако благодаря своему школьному учителю Чарльзу Кларку, он с юности был заворожен античностью, в которой для него и была заключена «красота, воплощенная в истине, а истина – в красоте». «Рожденная мелодия нежна, а нерожденные стократ нежней», – говорит Китс во второй строфе «Оды греческой вазе». «Посему побеждая тленье, пролейте, флейты, неслышные мелодии свои не для чувственного бренного слуха, а для духа». Описывая фигуры, запечатленные на холодном мраморе греческой вазы, Китс размышляет о том, что хотя юным возлюбленным, стремящимся друг к другу, и не дано слиться в поцелуе, но зато они останутся вечно влюбленными и прекрасными.

Холодная недвижность прекрасной вазы, прославляющей иных богов и другие времена, сродни головокружительным, лишающим рассудка мыслям о холодной пасторали вечности. И все же прекрасная ваза не перестанет дарить утешение смертным в их страданиях, когда на смену одним поколениям придут другие. В утешении – «красота есть истина, а истина – красота» – «вся земная мудрость и все, что нужно знать». Так преодолевается бренность человеческого бытия. В другой своей великой оде – «К соловью» обращаясь к образу бессмертной птицы, Китс говорит, что той же песне, которую он слышит нынешней ночью, в древности внимали император и его шут, а возможно, и библейская Руфь. Китс называет соловья «лесной дриадой», тем самым утверждая идею божественного происхождения и бессмертия искусства. Борхес в эссе «Соловей Джона Китса» заметил: «Китс, скорее всего неспособный объяснить слово ‘архетип’ за четверть века предвосхитил тезис Шопенгауэра». Эти образы и мысли Китса вдохновили многих поэтов. Стихи «Византия» и «Плавание в Византию» великого современного ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса посвящены той же теме и отчасти навеяны двумя великими одами Китса.

Весь этот свет

Эллиотту было всего десять, когда он впервые увидел Кэтрин: красивую девочку со светло-русыми волосами. Такую хрупкую и беззащитную… Эллиотт запомнил это мгновение на всю жизнь.

Когда обоим исполнилось пятнадцать, они стали лучшими друзьями. Изгои среди сверстников, но столь близкие друг другу. И дружба переросла бы в нечто большее, если бы не обстоятельства: Эллиотт был вынужден оставить Кэтрин.

Спустя время кажется, что их пути разошлись. Он – звезда школьного футбола, а она часто пропадает в гостинице своей матери. Эллиотт отчаянно пытается вернуть их дружбу… и ее сердце. Но страшная трагедия и то, что девушка надежно скрывает от всех, могут разрушить любой шанс на счастье, которое они так надеются обрести…

All the Little Lights

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Весь этот свет скачать fb2, epub, pdf, txt бесплатно

Любить — так любить. А драться — так драться.

Днем Трэвис Мэддокс усердный студент-правовед, а по вечерам он Бешеный Пес, непобедимый боец подпольной арены. Умирая, его мать завещала: «Выбери девушку, которую нужно будет завоевать, и борись за нее. Никогда не переставай бороться за то, чего ты хочешь добиться».

Но выбирать ему не пришлось — любовь налетела как лавина, как цунами, как ураган. И от привычной беспечной жизни остались руины и пепел.

У каждой такой истории есть две стороны. Эбби Эбернати высказала свою версию случившегося в «Моем прекрасном несчастье». А теперь дадим слово тому, кто еще совсем недавно упивался независимостью и легким успехом у женщин, — и кого повергла на колени неумолимая сила любви.

Красавец, сердцеед, чемпион подпольных боев Трэвис не может пожаловаться на недостаток женского внимания. Но однажды университетскому Казанове встретилась девушка — похоже, та самая, единственная. Загадочная и недоступная Эбби.

Трэвис похвалился при ней, что на ринге мог бы с легкостью одолеть любого соперника, вот только приходится работать на публику — делать вид, будто ты слабее, чем есть на самом деле. Эбби не поверила в его неуязвимость, и тогда было заключено пари: если в очередном поединке он пропустит хоть один удар, то целый месяц будет обходиться без секса, а если выиграет, то Эбби весь месяц проживет в его доме…

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector