Загадочная улыбка либерала Микки

Загадочная улыбка либерала Микки

Улыбка абсолютного зла (14 фото)

Казалось бы, что может быть страшного в столь простом и искреннем выражении эмоции, как улыбка? Однако, когда видишь улыбку на лице человека, который погубил не один десяток жизней, причем не без удовольствия, начинаешь задумываться, какие жуткие мысли в данный момент бродят в голове убийцы… И сразу становится как-то не по себе.

Джавед Икбал

Пакистанский серийный убийца, по собственному признанию убивший около ста детей. Большинство его жертв были беспризорниками или сиротами, и именно так Икбал, как он заявил, пытался привлечь внимание общественности к тяжелым условиям, в которых жили дети. В 1999 году его арестовали. Судья приговорил его к такой же смерти, которой умерли несчастные жертвы Икбала, — его должны были повесить, расчленить, сварить в кислоте. Но маньяк совершил самоубийство в тюрьме.

Американский серийный убийца, признавшийся в более чем 30 убийствах молодых женщин и девочек, точное число его жертв намного больше. Внешне Банди внушал доверие и симпатию своим будущим жертвам, поэтому получил прозвище «Харизматичный убийца». Был казнен на электрическом стуле в 1989 году.

Родни Алькала

Еще один американский серийный убийца, которого можно назвать харизматичным. Точное число его жертв неизвестно, но улики говорят о том, что их может быть около 130 — женщин и маленьких девочек. Участвовал в телешоу «Игра знакомств», где очаровал всех женщин и был выбран главной героиней телепрограммы из трех соперников. Правда, на свидание с ним участница все-таки не пошла. Родни Алькала много раз избегал правосудия, на данный момент сидит в тюрьме и дожидается смертного приговора.

Рэнди Стивен Крафт

Американский серийный убийца был обвинен в убийстве 16 юношей и мальчиков. После ареста был найден зашифрованный список жертв из 67 человек. В данный момент сидит в тюрьме и дожидается смертной казни.

Верри Идхам Хеннансайя

Индонезийский серийный убийца, признался в убийстве 11 человек. Его дело широко освещалось СМИ из-за особой жестокости, с которой совершались убийства. Верри был арестован в 2008 году и приговорен к смертной казни. Его также называют «поющим убийцей» — после ареста Верри развлекал своим пением сокамерников, журналистов и судей.

Джон Уэйн Гейси

«Убийца-клоун» был признан виновным в убийстве 33 юношей и мальчиков. Один из самых жестоких убийц был уважаемым и почитаемым гражданином, трудолюбивым и усердным работником. Какое-то время работал клоуном на детских праздниках. Именно Гейси стал прототипом клоуна в известном романе Стивена Кинга «Оно».

Андрей Романович Чикатило

Советский серийный убийца, убивавший женщин, юношей, девушек и детей с особой жестокостью. За 12 лет его жертвами стали 53 человека, и это только доказанные убийства, по оперативным сведениям, число его жертв может быть намного больше. Был арестован в 1990 году и казнен выстрелом в затылок четыре года спустя. Похоронен в безымянной могиле на кладбище Новочеркасской тюрьмы.

Артур Шоукросс

Американский серийный убийца по прозвищу «Убийца с реки Дженеси». Еще во время службы во Вьетнаме врачи признали его психопатом. Отсидел 15 лет за похищение, изнасилование и убийство двух детей, выпущен за хорошее поведение. Вскоре стал снова убивать, на этот раз проституток, как он говорил, «за плохое обслуживание». Был приговорен к 250 годам лишения свободы. Умер от сердечного приступа в тюрьме.

Дэвид Берковиц

Прозван «Сыном Сэма» из-за того, что, по его признанию, все убийства он совершал по велению своего соседа Сэма Карра, который передавал свои приказы телепатически. Своих жертв расстреливал из пистолета. Был приговорен к 360 годам тюрьмы. Позже признался, что совершал преступления из-за половых комплексов.

Чарльз Мэнсон

Американский преступник и убийца, лидер коммуны «Семья», которая в 1969 году совершила ряд жестоких убийств, в том числе убив и находившуюся на 9-м месяце беременности жену режиссера Романа Полански.

Педро Алонсо Лопес

Колумбийский серийный убийца по прозвищу «Монстр Анд». Был признан виновным в убийстве 53 человек, но есть данные, что число его жертв составляет около 350. Пережив в детстве насилие и истязания, Лопес насиловал женщин, а затем душил их. Был пойман на месте преступления, во всем сознался и показал место, где закапывал трупы. Через 16 лет тюремного заключения был переведен в спецлечебницу в Колумбии и отпущен на свободу за примерное поведение и сотрудничество с полицией. На данный момент местонахождение Педро Лопеса неизвестно.

Ричард Рамирес

Американский серийный убийца по прозвищу «Ночной сталкер», убивший 14 человек. В детстве стал свидетелем убийства — его брат застрелил свою жену, кровь даже попала на лицо юного Рамиреса. Еще в школе начал принимать наркотики. Отличительной особенностью этого убийцы является то, что у него не было типажа жертвы, он убивал и насиловал совершенно разных людей. Был приговорен к смертной казни в газовой камере, но так и не дождался исполнения приговора, умер в возрасте 53 лет от печеночной недостаточности.

Андерс Беринг Брейвик

Норвежский националист и террорист, организовавший взрыв в центре Осло и нападения на молодежный лагерь правящей Норвежской рабочей партии в 2011 году. В результате его атак погибли 77 человек. Брейвик сознался в преступлениях, но виновным себя не признает. Он заявил, что считает свои действия «ужасными, но необходимыми» для норвежского народа, так как «через 10 лет этнические норвежцы будут составлять меньшинство жителей Осло» из-за иммигрантов. Был признан вменяемым, виновным и приговорен к 21 году тюрьмы с возможностью неограниченного продления срока.

Мишка, где твоя улыбка: взлеты и падения Микки Рурка

Главные вехи в жизни актера

16 сентября великому Микки Рурку, не получившему «Оскара» за гениального «Рестлера» по какому-то дикому недоразумению и предвзятости академиков, исполняется то ли 59, то ли 63 года — неизвестно. За свою долгую кинокарьеру Рурк успел потерять все, что у него было, и вернуть обратно. ELLE — о судьбе актера, постоянного делавшего выбор между здравым смыслом и удалью.

Самое гнусное место в мире

1976 год. Рурк, неудавшийся боксер и экс-торговец наркотиками, живет в убогом отеле в Нью-Йорке, работает, где придется — вышибалой, чернорабочим — и питается одними леденцами. «Я думал — можно ли прожить на леденцах? Так вот — можно». Все это не просто так: Микки — студент.

Он учится актерскому мастерству в студии Ли Страсберга, гуру, взрастившего целый отряд великих — Джеймса Дина, Мэрилин Монро, Аль Пачино, Роберта де Ниро. Попасть к Страсбергу непросто, мало кто поступает с первого раза, но Рурку удалось. Учеба в школе закончена, леденцы стоят поперек горла, Микки садится на самолет до Лос-Анджелеса.

«Самое гнусное место в мире», — позже назовет он Голливуд. Пока же очередной безработный актер мыкается по прослушиваниям, где уже проявляется характер Рурка, позже попортивший ему много крови. Никому не известный молодой человек проявляет упрямство и не идет на компромиссы. Если ему что-то не нравится или ему кажется, что с ним неуважительно обходятся, он просто хлопает дверью.

Спустя 15 лет Рурк откажет Квентину Тарантино, потому что тот якобы был «высокомерен». И пообещал, что вышибет Квентину мозги, если еще хоть раз услышит в свой адрес снисходительный тон. И неважно, что Тарантино предлагал Микки работу, когда актер жил на 300 долларов в месяц. Главное — уважение.

Чеснок для Ким Бейсингер

Но вернемся к началу карьеры. Рурка заметил Стивен Спилберг и снял в успешной военной драме «1941». Роль была небольшой, но ее было достаточно для старта. Запуск будущей звезды на орбиту нельзя назвать стремительным, но, впрочем, и вялым он тоже не был.

Для начала Микки стал мужем — милой девушки-актрисы Деборе Фойер («Я женился на первой попавшейся хорошей девушке. Думал, это хорошая идея и мы будем счастливы»).

Затем — после успеха «Бойцовой рыбки» — активно взялся за спускание заработанных денег. Первый большой гонорар дал старт глобальному загулу, растянувшемуся на полтора десятка лет. Популярность «9 1/2 недель» только добавила масла в огонь.

К тому времени Рурк уже разбежался с Деборой (брак длился меньше трех лет), был свободен и делал все что хотел. Ему все сходило с рук, а сценарии один другого лучше просто-таки сыпались с неба. Чем-чем, а неуверенностью Микки не страдал. Уяснив, что партнерша по «Неделям» Ким Бейсингер ему не по зубам, расслабился и не пытался производить хорошее впечатление. Наесться чеснока перед постельными сценами? Нет проблем. Неудивительно, что Бейсингер спустя годы с содроганием вспоминала съемки в культовой картине — мол, от Рурка несло за версту всем подряд, и одежду он не менял неделями. Все верно — у Микки были заботы важней, чем гигиена.

Без тормозов

Он сколотил банду и рассекал по Голливуду со свитой на мощных мотоциклах. Пил, посещал вечеринки, при этом успевая сниматься в отличных фильмах. В «Сердце ангела» Микки, наконец, встретился со своим кумиром Де Ниро, оказавшись единственным, как вспоминал режиссер Алан Паркер, кто не оробел при виде великого актера.

Позже Рурк скажет, что молился на Де Ниро, мечтал быть таким же крутым, как его герои в «Таксисте» и «Бешеном быке». Но кумир разочаровал его — оказался полной противоположностью своим персонажам: скромным, сдержанным.

Любовь, похожая на сон

В конце 80-х, после череды триумфов, карьера Рурка начала фонить от излишеств. То похвастается, что пожертвовал гонорар боевикам Ирландской рабочей армии, то побьет молодую жену-красавицу Керри Отис, сыгравшую с ним в эротической драме «Дикая орхидея». Публике все это не нравилось, продюсерам тоже. С брака с Керри Отис и начался закат Микки. Увлеченный сердечными страстями, он теряет нюх на хорошие роли, отказывается от участия в «Человеке дождя». Все, что его волнует, — жена. Он бьет ее, страшно ревнует. Известен случай, когда, придя в ярость от снимков Отис, сделанных Стивеном Мейзелом, Рурк отправил к известному фотографу двух бандитов; те стращали мастера, угрожали оружием и вернулись к Микки с отчетом о проделанной работе — полароидным снимком испуганного Майзела. А то, что фотограф, на минуточку, гей, Рурка не заботило. «Твою задницу может видеть только один человек — я», — заявил он жене.

Читать еще:  Игра с тенью. Sue Webster and Tim Noble

Сходясь, расставаясь, стреляясь, планируя публичное харакири, обжираясь — иначе не скажешь — наркотиками, пара продержалась до середины 90-х. К тому времени Рурк совсем вышел в тираж как актер, но его это не беспокоило: он ощутил себя спортсменом. Боксером. Три года подряд Микки сочетал непрофессиональные потасовки с Керри Отис с работой на ринге. 8 боев, из них в 6 он победил.

Дела спорились, и по деньгам тоже — от $250 за первый бой до миллиона за последний. До битвы за мировое чемпионство оставалось совсем немного, но жуткие травмы заставили Микки сойти с дистанции.

Вниз и вверх

Оставшись один, без бокса, без нормальных ролей, весь ломаный-переломанный, Рурк встретил свое 40-летие больным человеком с кучей долгов. Все, что он зарабатывал, уходило на пластику и на кредиторов. В начале нулевых недавний суперстар жил в убогой квартире на окраине Лос-Анджелеса. Он ел в фастфудах, носил растянутые треники, его никто не узнавал. Лицо вчерашнего красавца походило на маску монстра, и любили его только преданные собаки, которыми актер себя окружил.

«Я профукал все, что у меня было. Вел себя как кретин. Испортил отношения со всеми», — будет каяться он по поводу и без повода, словно посылая сигналы топ-менеджерам Голливуда — мол, ребята, я раскаялся. Сигналы были услышаны. Сначала Роберт Родригес взял Рурка в «Однажды в Мексике». Затем Тони Скотт пригласил в «Гнев». Что-то стало меняться. Денег все равно не хватало, зато Микки вспомнили, — хотя и не хотели пускать обратно в высшую лигу. И тут…

Действительно, дать главную роль в новом фильме актуального режиссера пропащему кумиру 80-х — ну что за бред? Но Аронофски настоял на своем, продюсеры сдались, и Рурк получил шанс. И воспользовался им по полной программе. Гениальная работа в гениальном фильме вернула его в обойму. Годы мытарств добавили нужный градус его игре в почти автобиографичном повестововании о жизни бывшего кумира.

Рэй Брэдбери — Улыбка

На городской площади очередь выстраивалась с пяти утра, когда петухи только начинали кричать за городом, а огни еще не зажигались. Туман прилипал к разрушенным домам, но с первыми лучами солнца, часам к семи, он рассеивался. Люди собирались по двое и по трое, чтобы отметить праздничный день.

В очереди около небольшого залива стояли двое мужчин, они громко о чем-то разговаривали, и разговор казался еще громче из-за холодного воздуха. Мальчик притоптывал от мороза и дул на покрасневшие руки, посматривая на людей в засаленной грубой одежде, образовавших длинную очередь.

— Эй, парень, что ты делаешь здесь так рано? – спросил стоящий за ним человек.
— Занимаю свое место в очереди – ответил мальчик.
— Почему бы тебе не смыться и не отдать место тому, кто больше тебя понимает?
— Оставь мальчика в покое, – внезапно поворачиваясь, сказал стоящий впереди человек.
— Я пошутил. — Человек положил руку на голову мальчику. Мальчик недовольно ее сбросил. — Я просто удивился, что парень так рано проснулся.
— Этот мальчик понимает толк в искусстве, чтоб вы знали, – сказал защитник мальчика, человек по имени Григсби,- Как тебя зовут, мальчик?
— Том.
— Том будет плевать точно, правда, Том?
— Еще бы!
Смех прошелся по очереди.
Кто-то в очереди продавал кофе в разбитых чашках. Том увидел маленький огонь и стоящую на нем ржавую кастрюлю с кипящей жидкостью, мало походившей на кофе. «Кофе» приготавливался из ягод, растущих на лугах за городом, и чашка стоила всего один пенни, но главное что он согревал желудки; тем не менее, его не покупали, т.к. у людей не было денег.

Том смотрел в начало очереди, туда, где она скрывалась за разбитой стеной.
— Говорят, что она улыбается, – сказал мальчик.
— О да — сказал Григсби.
— Говорят, что она сделана из масляных красок и полотна.
— Это правда. И это заставляет меня думать, что она ненастоящая. Настоящая, я слышал, была нарисована на дереве много лет назад.
— Говорят, ей четыреста лет.
— Может и больше. Никто не знает точно год.
— 2061.
— Да, это то, что они говорят. Обманщики. Это мог быть любой другой год. Кто его знает. Все превратилось в ужасное месиво тогда. У нас остались лишь кусочки.
Они продвинулись вперед по холодной брусчатке.
— Сколько нам еще ждать? — нетерпеливо спросил Том.
— Еще несколько минут. Они должны были поставить ее на четырех медных подставках и огородить толстым бархатным канатом от зрителей. Запомни, никаких камней, Том; они не разрешают бросать в нее камни.
— Да, сэр.

Солнце уже поднялось высоко, и пришедшее тепло заставило мужчин снять телогрейки и засаленные шляпы.
— Почему мы в очереди? – спросил Том наконец. — Почему мы так обозлены?
Григсби не стал смеяться над ним, и посмотрел на солнце. — Понимаешь, Том, есть много причин. Он бессознательно полез в карман, которого не было, за сигаретой, которой тоже не было. Том видел этот жест миллион раз. — Том, во всем виновата ненависть. Ненависть по отношению ко всему прошлому. Я спрашиваю, Том, как мы дошли до всего этого — города в мусоре, дороги в воронках от бомб, половина полей светится от радиоактивности по ночам? Разве не свинство, скажи мне?
— Да, сэр.
— Все из-за этого, Том. Понимаешь, ты ненавидишь все, что тебя довело до такого состояния. Такова человеческая природа. Безмозглая, может быть, но все-таки человеческая.
— Нет почти ничего или никого, чтоб мы не ненавидели,- сказал Том.
— Точно! Всю ораву людей из Прошлого, тех, кто управлял миром. Поэтому мы с тобой и стоим здесь, утром в четверг, с подведенными кишками, на холоде, живем в пещерах, не курим, не пьем, и ничего у нас с тобой нет, кроме фестивалей, Том, наших фестивалей.

И Том уже неоднократно думал о фестивалях, идущих последние несколько лет. О том моменте, когда они разорвали все книги на площади, сожгли их, а потом напились и смеялись. О фестивале науки месяц назад, когда они вытащили последний автомобиль и выигравшим в лотерею разрешили отправить его под пресс.
— Помню ли я это, Том? Помню ли я? А кто разбил лобовое стекло, ты знаешь? Боже, какой прекрасный звон! И треск!
Том видел как стекло брызнуло блестящими осколками.
— А Билл Хендерсон должен был разбить мотор. О, он прекрасно с этим справился, с большой эффективностью. Бац и всё!
Но лучше всего, вспоминает Григсби, было время, когда они распотрошили завод, выпускавший самолеты.
— Боже, это было так волнующе! – сказал Григсби. — А потом мы нашли бумажную фабрику и склад оружия и подорвали их вместе. — Понимаешь, Том?
Том задумался. — Наверно.

Наступил полдень. Разрушенный город уже начинал вонять от горячего воздуха, между зданиями послышалась возня.
— Возвратится ли все когда-нибудь, мистер?
— Что, цивилизация? Ее никто не хочет. Я, по крайней мере.
— А я мог бы согласиться кое с чем – сказал человек, стоящий в очереди. — Там были некоторые элементы красоты.
— Не забивай себе голову – крикнул Григсби. — Для нее тоже нет места.
— Ах, – сказал человек из очереди. — Настанет день, кто-нибудь придет с воображением и починит. Помяните мои слова. Кто-нибудь с душой.
— Нет – сказал Григсби.
— А я говорю да. Кто-нибудь, с душой ради прекрасных вещей. Может быть даст нам своего рода ОГРАНИЧЕННУЮ цивилизацию, такой ее тип, который позволит жить в мире.
— Первое, что ты должен знать: есть война!
— Но может быть следующий раз все будет иначе.

Наконец они стояли на главной площади. Человек на лошади проскакал на некотором расстоянии. В руке у него был листок бумаги. Посреди площади находилась зона, окруженная канатом. Том, Григсби и другие собирали свою слюну и двигались вперед, готовые к действию, широко раскрыв глаза. Том почувствовал, как сильно и возбужденно колотится сердце, и как земля обжигает его голые ноги.

— Начинаем, Том, давай!
Четыре полицейских стояли по углам огражденной зоны с желтыми повязками на запястьях. Они стояли, чтобы не допустить швыряние камней.
— Сюда – сказал Григсби. — Каждый хочет добраться до нее, понимаешь, Том? Теперь, иди!
Том стоял перед картиной и смотрел на нее долгое время.
— Том, плюй!
Но рот у мальчика пересох.
— Давай, Том! Скорей!
— Но,- нерешительно сказал Том, — Она. прекрасна.
— Слушай, я плюну за тебя! Григсби плюнул и плевок полетел на солнце. Женщина на картине улыбалась Тому спокойно, таинственно, а Том смотрел на нее в ответ и сердце у него колотилось, музыка неслась в его ушах. — Она прекрасна,- сказал он.

Читать еще:  Интимная красота. Viola Kunst

Очередь молчала. В один момент они начали кричать на Тома за то, что он не двигается, но теперь они слушали человека на лошади.
— Как они называют ее, сэр? — тихо спросил Том.
— Картину? ‘Мона Лиза’, кажется. Да, ‘Мона Лиза’.

— У меня есть объявление – сказал человек на лошади. — Правительство издало указ, согласно которому сегодня в полдень портрет, выставленный на площади, будет отдан в руки населению чтобы оно приняло участие в разрушении —

Том даже не успел вскрикнуть, прежде чем толпа понесла его, с гиканьем и кулаками, к портрету. Послышался резкий треск разорванного полотна. Полиция спасалась бегством. Толпа, как стая голодных птиц, начала яростно клевать портрет. Том почувствовал как его буквально проносят через порваное полотно. Слепо подражая толпе он оторвал кусок полотна, затем упал, кто-то ударил его ногами и он откатился от толпы. Весь разорванный, в крови, он видел, как старые женщины жевали куски картины, мужчины разбивали раму, топтали ногами остатки картины и рвали ее на мелкие части.

Том стоял в стороне от беснующейся площади и молчал. Он смотрел на то, что было зажато у него в руке. Он тайно прижимал кусочек картины к груди.
— Эй Том!- крикнул Григсби.
Не отвечая, Том побежал в слезах. Он убегал по испещренной бомбами дороге, в поле, мимо мелкого ручья, не оглядываясь, крепко прижимая руку и пряча ее под пальто.
К закату он добрался до деревни и пошел дальше. К девяти часам подошел к разрушенной ферме, той ее части, которая еще не была разрушена и где спала его семья — мать, отец и брат. Он проскользнул тихо в дверь, и лег запыхавшись.
— Том? – позвала мать из темноты.
— Да.
— Где шлялся?- прорычал отец. — Я тебя выпорю утром.
Кто-то стукнул его. Это был брат, который остался дома, чтобы работать на небольшом участке земли.
— Спи – прикрикнула мать.
Еще толчок. Том лежал, постепенно приходя в себя. Все затихло. Его рука прижималась к груди все сильней и сильней. Он пролежал в таком положении с полчаса, с закрытыми глазами.
Затем почувствовал холодный свет луны. Небольшой лучик пробился к нему и осветил пятнышко на постели. Только тогда его рука разжалась. Медленно и осторожно, прислушиваясь к тем, кто спал вокруг него, Том вытащил руку. Он волновался, задерживал несколько раз дыхание, но потом, все-таки открыл руку и развернул кусочек полотна.

Весь мир спал в лунном свете.
А на его руке играла Улыбка.
Он смотрел на нее в лунном полночном свете. И тихо думал про себя: Улыбка, милая Улыбка.

Через час он ее все еще видел, даже после того, как осторожно сложил и спрятал. Он закрыл глаза и Улыбка осталась в темноте. И она продолжала оставаться там, теплая и нежная, даже когда он заснул, даже, когда мир замолчал и луна поднялась и опустилась в холодное утреннее небо.

Улыбка — Брэдбери Рэй Дуглас

Улыбка — Брэдбери Рэй Дуглас краткое содержание

Улыбка читать онлайн бесплатно

На главной площади очередь установилась еще в пять часов, когда за выбеленными инеем полями пели далекие петухи и нигде не было огней. Тогда вокруг, среди разбитых зданий, клочьями висел туман, но теперь, в семь утра, рассвело, и он начал таять. Вдоль дороги по-двое, по-трое подстраивались к очереди еще люди, которых приманил в город праздник и базарный день.

Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой, и в чистом холодном воздухе звук голосов казался вдвое громче.

Мальчишка притопывал на месте и дул на свои красные, в цыпках, руки, поглядывая то на грязную, из грубой мешковины, одежду соседей, то на длинный ряд мужчин и женщин впереди.

— Слышь, парень, ты-то что здесь делаешь в такую рань?-сказал человек за его спиной.

— Это мое место, я тут очередь занял,-ответил мальчик

— Бежал бы ты, мальчик, отсюда, уступил бы свое место тому, кто знает в этом толк!

— Оставь в покое парня,-вмешался, резко обернувшись, один из мужчин, стоящих впереди.

— Я же пошутил.-Задний положил руку на голову мальчишки. Мальчик угрюмо стряхнул ее. — Просто подумал, чудно это-ребенок, такая рань а он не спит.

— Этот парень знает толк в искусстве, ясно?-сказал заступник, его фамилия была Григсби.- Тебя как звать-то, малец?

— Наш Том, уж он плюнет что надо, в самую точку-верно. Том?

Смех покатился по шеренге людей.

Впереди кто-то продавал горячий кофе в треснувших чашках. Поглядев туда. Том увидел маленький жаркий костер и бурлящее варево в ржавой кастрюле. Это был не настоящий кофе. Его заварили из каких-то ягод, собранных на лугах за городом, и продавали по пенни чашка, согреть желудок» но мало кто покупал, мало кому это было по карману.

Том устремил взгляд туда, где очередь пропадала за разваленной взрывом каменной стеной.

— Говорят, она улыбается,- сказал мальчик.

— Ага, улыбается,-ответил Григсби.

— Говорят, она сделана из краски и холста.

— Точно. Потому-то и сдается мне, что она не подлинная. Та, настоящая,-я слышал-была на доске нарисована, в незапамятные времена.

— Говорят, ей четыреста лет.

— Если не больше. Коли. уж на то пошло, никому не известно, какой сейчас год.

-Две тысячи шестьдесят первый!

-Верно, так говорят, парень, говорят. Брешут. А может, трехтысячный! Или пятитысячный! Почем

мы можем знать? Сколько времени одна сплошная катавасия была. И достались нам только рожки да ножки.

Они шаркали ногами, медленно продвигаясь вперед по холодным камням мостовой.

-Скоро мы ее увидим?-уныло протянул Том.

-Еще несколько минут, не больше. Они огородили ее, повесили на четырех латунных столбиках бархатную веревку, все честь по чести, чтобы люди не подходили слишком близко. И учти, Том, никаких камней, они запретили бросать в нее камни.

Солнце поднималось все выше по небосводу, неся тепло, и мужчины сбросили с себя измазанные дерюги и грязные шляпы.

— А зачем мы все тут собрались?-спросил, подумав, Том.-Почему мы должны плевать?

Тригсби и не взглянул на него, он смотрел на солнце, соображая, который час.

— Э, Том, причин уйма.-Он рассеянно протянул руку к карману, которого уже давно не было, за несуществующей сигаретой. Том видел это движение миллион раз.-Тут все дело в ненависти, ненависти ко всему, что связано с Прошлым. Ответь-ка ты мне, как мы дошли до такого состояния? Города—труды развалин, дороги от бомбежек-словно пила, вверх-вниз, поля по ночам светятся, радиоактивные. Вот и скажи, Том, что это, если не последняя подлость?

— То-то и оно. Человек ненавидит то, что его сгубило, что ему жизнь поломало. Так уж он устроен. Неразумно, может быть но такова человеческая природа.

— А если хоть кто-нибудь или что-нибудь, чего бы мы не ненавидели?-сказал Том.

— Во-во! А все эта орава идиотов, которая заправляла миром в Прошлом! Вот и стоим здесь с самого утра, кишки подвело, стучим от холода зубами-ядовитые троглодиты, ни покурить, ни выпить, никакой тебе утехи, кроме этих наших праздников. Том. Наших праздников.

Том мысленно перебрал праздники, в которых участвовал за последние годы. Вспомнил, как рвали и жгли книги на площади, и все смеялись, точно пьяные. А праздник науки месяц тому назад, когда притащили в город последний автомобиль, потом бросили жребий, и счастливчики могли по одному разу долбануть машину кувалдой.

— Помню ли я, Том? Помню ли? Да ведь я же разбил переднее стекло-стекло, слышишь? господи, звук-то какой был, прелесть! Тррахх!

Том и впрямь словно услышал, как стекло рассыпается сверкающими осколками.

— А Биллу Гендерсону досталось мотор раздолбать. Эх, и лихо же он это сработал, прямо мастерски. Бамм! Но лучше всего,-продолжал вспоминать Григсби,-было в тот раз, когда громили завод, который еще пытался выпускать самолеты. И отвели же мы душеньку! А потом нашли типографию и склад боеприпасов-и взорвали их вместе! Представляешь себе. Том? —

Полдень. Запахи разрушенного города отравляли жаркий воздух, что-то копошилось среди обломков зданий. .

— Сэр, это больше никогда не вернется?

— Что-цивилизация? А кому она нужна? Во всяком случае не мне!

— А я так готов ее терпеть,-сказал один из очереди.-Не все, конечно, но были и в ней свои хорошие стороны.

— Чего зря болтать-то!-крикнул Григсби.—Всё равно впустую.

— Э,-упорствовал один из очереди,-не торопитесь.-8от увидите: еще появится башковитый человек, который ее подлатает. Попомните мои слова. Человек с душой.

— Не будет того, сказал — Григсби.

— А я говорю, появится. Человек, у которого душа лежит к красивому. Он вернет нам-нет, не старую, а, так сказать, ограниченную цивилизацию, такую, чтобы мы могли жить мирно.

— Не успеешь и глазом моргнуть, как опять война!

Читать еще:  Иллюстрации цветными карандашами. Anne Yvonne Gilbert

— Почему же? Может, на этот раз все будет иначе. Наконец и они вступили на главную площадь. Одновременно в город въехал верховой; держа в руке листок бумаги, Огороженное пространство было в самом центре площади. Том, Григсби и все остальные, копя слюну, подвигались вперед— шли, изготовившись, предвкушая, с расширившимися зрачками. Сердце Тома билось часто-часто, и земля жгла его босые пятки.

Рэй Брэдбери Улыбка

На главной площади очередь установилась еще в пять часов, когда за выбеленными инеем полями пели далекие петухи и нигде не было огней. Тогда вокруг, среди разбитых зданий, клочьями висел туман, но теперь, в семь утра, рассвело и он начал таять. Вдоль дороги по двое, по трое подстраивались к очереди еще люди, которых приманил в город праздник и базарный день.

Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой, и в чистом холодном воздухе звук голосов казался вдвое громче. Мальчишка притоптывал на месте и дул на свои красные, в цыпках руки, поглядывая то на грязную, из грубой мешковины, одежду соседей, то на длинный ряд мужчин и женщин впереди.

— Слышь, парень, ты-то что здесь делаешь в такую рань? — сказал человек за его спиной.

— Это мое место, я тут очередь занял, — ответил мальчик.

— Бежал бы ты, мальчик, отсюда, уступил бы свое место тому, кто знает в этом толк!

— Оставь в покое парня, — вмешался, резко обернувшись, один из мужчин, стоящих впереди.

— Я же пошутил. — Задний положил руку на голову мальчишки. Мальчик угрюмо стряхнул ее. — Просто подумал, чудно это — ребенок, такая рань, а он не спит.

— Этот парень знает толк в искусстве, ясно? — сказал заступник, его фамилия была Григсби. — Тебя как звать-то, малец?

— Наш Том, уж он плюнет что надо, в самую точку — верно, Том?

Смех покатился по шеренге людей.

Впереди кто-то продавал горячий кофе в треснувших чашках. Поглядев туда, Том увидел маленький костер и бурлящее варево в ржавой кастрюле. Это был не настоящий кофе. Его заварили из каких-то ягод, собранных на лугах за городом, и продавали по пенни чашка, согреть желудок, но мало кто покупал, мало кому это было по карману.

Том устремил взгляд туда, где очередь пропадала за разваленной взрывом каменной стеной. — Говорят, она улыбается, — сказал мальчик.

— Ага, улыбается, — ответил Григсби.

— Говорят, она сделана из краски и холста.

— Точно. Потому-то и сдается мне, что она не подлинная. Та, настоящая, — я слышал — была на доске нарисована, в незапамятные времена.

— Говорят, ей четыреста лет.

— Если не больше. Коли уж на то пошло, никому не известно, какой сейчас год.

— Две тысячи шестьдесят первый!

— Верно, так говорят, парень, говорят. Брешут. А может, трехтысячный! Или пятитысячный! Почем мы можем знать? Сколько времени одна сплошная катавасия была… И достались нам только рожки да ножки.

Они шаркали ногами, медленно продвигаясь по холодным камням мостовой.

— Скоро мы ее увидим? — уныло протянул Том.

— Еще несколько минут, не больше. Они огородили ее, повесили на четырех латунных столбиках бархатную веревку, все честь по чести, чтобы люди не подходили слишком близко. И учти, Том, никаких камней, они запретили бросать в нее камни.

Солнце поднималось все выше по небосводу, неся тепло, и мужчины сбросили с себя измазанные дерюги и грязные шляпы.

— А зачем мы все тут собрались? — спросил, подумав, Том. — Почему мы должны плевать?

Григсби и не взглянул на него, он смотрел на солнце, соображая, который час.

— Э, Том, причин уйма. — Он рассеянно протянул руку к карману, которого уже давно не было, за несуществующей сигаретой. Том видел это движение миллион раз. — Тут все дело в ненависти, ненависти ко всему, что связано с Прошлым. Ответь-ка ты мне, как мы дошли до такого состояния? Города — груды развалин, дороги от бомбежек — словно пила, вверх-вниз, поля по ночам светятся, радиоактивные… Вот и скажи, Том, что это, если не последняя подлость?

— То-то и оно… Человек ненавидит то, что его сгубило, что ему жизнь поломало. Так уж он устроен. Неразумно, может быть, но такова человеческая природа.

— А есть хоть кто-нибудь или что-нибудь, чего бы мы не ненавидели? — сказал Том.

— Во-во! А все эта орава идиотов, которая заправляла миром в Прошлом! Вот и стоим здесь с самого утра, кишки подвело, стучим от холода зубами — новые троглодиты, ни покурить, ни выпить, никакой тебе утехи, кроме этих наших праздников, Том. Наших праздников…

Том мысленно перебрал праздники, в которых участвовал за последние годы. Вспомнил, как рвали и жгли книги на площади, и все смеялись, точно пьяные. А праздник науки месяц тому назад, когда притащили в город последний автомобиль, потом бросили жребий, и счастливчики могли по одному разу долбануть машину кувалдой.

— Помню ли я, Том? Помню ли? Да ведь я разбил переднее стекло — стекло, слышишь? Господи, звук-то какой был, прелесть! Тррахх!

Том и впрямь словно услышал, как стекло рассыпается сверкающими осколками.

— А Биллу Гендерсону досталось мотор раздолбать. Эх, и лихо же он это сработал, прямо мастерски. Бамм! Но лучше всего, — продолжал вспоминать Григсби, — было в тот раз, когда громили завод, который еще пытался выпускать самолеты. И отвели же мы душеньку! А потом нашли типографию и склад боеприпасов — и взорвали их вместе! Представляешь себе, Том?

Полдень. Запахи разрушенного города отравляли жаркий воздух, что-то копошилось среди обломков зданий.

— Сэр, это больше никогда не вернется?

— Что — цивилизация? А кому она нужна? Во всяком случае, не мне!

— А вот я готов ее терпеть, — сказал один из очереди.

— Не все, конечно, но были в ней свои хорошие стороны…

— Чего зря болтать-то! — крикнул Григсби. — Все равно впустую.

— Э, — упорствовал один из очереди, — не торопитесь. Вот увидите: еще появится башковитый человек, который ее подлатает. Попомните мои слова. Человек с душой.

— Не будет этого, — сказал Григсби.

— А я говорю, появится. Человек, у которого душа лежит к красивому. Он вернет нам — нет, не старую, а, так сказать, ограниченную цивилизацию, такую, чтобы мы могли жить мирно.

— Не успеешь и глазом моргнуть, как опять война!

— Почему же? Может, на этот раз все будет иначе.

Наконец и они вступили на главную площадь. Одновременно в город въехал верховой, держа в руке листок бумаги. Том, Григсби и все остальные, копя слюну, подвигались вперед — шли, изготовившись, предвкушая, с расширившимися зрачками. Сердце Тома билось часто-часто, и земля жгла его босые пятки.

— Ну, Том, сейчас наша очередь, не зевай!

По углам огороженной площадки стояло четверо полицейских — четверо мужчин с желтым шнурком на запястьях, знаком их власти над остальными. Они должны были следить за тем, чтобы не бросали камней.

— Это для того, — уже напоследок объяснил Григсби, — чтобы каждому досталось плюнуть по разку, понял, Том? Ну, давай!

Том замер перед картиной, глядя на нее.

У мальчишки пересохло во рту.

— Том, давай! Живее!

— Но, — медленно произнес Том, — она же красивая!

— Ладно, я плюну за тебя!

Плевок Григсби блеснул в лучах солнца. Женщина на картине улыбалась таинственно-печально, и Том, отвечая на ее взгляд, чувствовал, как колотится его сердце, а в ушах будто звучала музыка.

— Она красивая, — повторил он.

— Иди уж, пока полиция…

Очередь притихла. Только что они бранили Тома — стал, как пень! — а теперь все повернулись к верховому.

— Как ее звать, сэр? — тихо спросил Том.

— Картину-то? Кажется, «Мона Лиза»… Точно: «Мона Лиза».

— Слушайте объявление, — сказал верховой. — Власти постановили, что сегодня в полдень портрет на площади будет передан в руки здешних жителей, дабы они могли принять участие в уничтожении…

Том и ахнуть не успел, как толпа, крича, толкаясь, мечась, понесла его к картине. Резкий звук рвущегося холста… Полицейские бросились наутек. Толпа выла, и руки клевали портрет, словно голодные птицы. Том почувствовал, как его буквально швырнули сквозь разбитую раму. Слепо подражая остальным, он вытянул руку, схватил клочок лоснящегося холста, дернул и упал, а толчки и пинки вышибли его из толпы на волю. Весь в ссадинах, одежда разорвана, он смотрел, как старухи жевали куски холста, как мужчины разламывали раму, поддавали ногой жесткие лоскуты, рвали их в мелкие-мелкие клочья.

Один Том стоял притихший в стороне от этой свистопляски. Он глянул на свою руку. Она судорожно притиснула к груди кусок холста, пряча его.

— Эй, Том, что же ты! — крикнул Григсби.

Не говоря ни слова, всхлипывая, Том побежал прочь. За город, на испещренную воронками дорогу, через поле, через мелкую речушку, он бежал и бежал, не оглядываясь, и сжатая в кулак рука была спрятана под куртку.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector